- Не в зачет, коль у царя наследников вовсе нету, как это у Василия Иоанновича с Соломонией Сабуровой приключилось. Тут конечно. Вот только у нашего государя к тому времени уже двое сыновей имелось. Так что не надо здесь, боярин, тень на плетень наводить. К тому ж ты про Анну Васильчикову позабыл, кою он казнити повелел. А Марья Долгорукая? Сызнова запамятовал? Ей царь что - тоже за бесплодие казнь учинил? Не рано ли? Оно ведь и мышам срок нужен поболе, чтоб родить.
- То за измену - стало быть, тоже не в зачет, - вяло отозвался Нагой, сам понимая абсурдность собственных слов, но еще не теряя надежды уговорить Вельского. - А даже если и считать их, то что с того? - с вызовом посмотрел он на Богдана Яковлевича. - Дите не они, а моя сестрица Марья от царя нажила.
- Ас того, - поучительно заметил хозяин дома, - что ежели хотя бы половину из них считать, то выходит, что царевич Дмитрий вовсе и не царевич, а как бы незаконный получается.
- Ты думай, о чем речешь и как! - рявкнул Нагой, хватая Вельского за грудки и тряся с силой. - То царская воля была. К тому ж тебе так говорить и вовсе срамно - вспомни, что покойный государь одному тебе воспитание младенца царского роду заповедал в завещании своем. Одумайся, Богдан Яковлевич! - уже умоляюще выдохнул он, немного остыв и отпустив слегка помятого Вельского.
- А тут и думать нечего, - сердито ответил тот, садясь на лавку. - Присядь лучше да охолонь, а то расшумелся тут. Не приведи господи, услышит кто. Что тогда?
- Во! - Нагой торжественно поднял указательный палец, будто обрадовавшись чему-то в речах Вельского. - Два виднейших мужа на Руси, два боярина именитейших, уже ныне, аки тати в нощи, шепотом должны речь вести. А это ведь начало токмо. Как дальше-то будет, не боишься ли, Богдан Яковлевич?
- Мне?! - Вельский надменно усмехнулся. - Мне, Богдану Вельскому, бояться?! Да в своем ли ты уме, Афанасий Федорович? Или ты спозаранку медовухи укушаться изволил? Али ты и сам раньше ничего не боялся? При покойничке-то, - и он опять небрежно перекрестился, на этот раз уже не глядя на икону, - пострашнее бывало. Живешь и не знаешь, будешь завтра здрав ал и уже на дыбе проснешься. А с тобой я не пойду. Случись неудача - и сам Федор не простит, видя, как мы его обошли, а уж Шуйские с Мстиславскими тем паче. Не забудь, что их, равно как и меня, - многозначительно подчеркнул он, - сам покойный государь в душеприказчики назначил. А за нами кто пойдет? Никита Романыч? Стар он и перечить царю, хошь и покойному, нипочем не станет. Может, конечно, и наберем пяток бояр из худородных, но силы-то у них нету. Разве что Годунов… Ежели Бориса Федоровича на свою сторону привлечь…
- То он тут же всех и продаст, - подхватил зло Нагой.
- Напрасно ты так, - протянул с укоризной Вельский. - Лукав он, хитер - это да, есть за ним такое, а вот в Иудином грехе не замешан.
- Не верю я ему! На ноготок малый не верю!
- Это ты потому так злобствуешь, - проницательно заметил Вельский, - что у него одного, хоть он и вместях с нами в опричнине ходил, длани в крови не замараны, как у нас с тобой. - И насмешливо уставился на гостя. - Скажешь, не так?
Нагой молчал. Сказать, что не так, ему, конечно, очень хотелось. Кому иному он, может быть, и осмелился это произнести, но хорошо осведомленному о всех его тайных кознях Вельскому говорить такое означало просто поднять себя на смех.
- Да еще за отца своего серчаешь, коего наш царь, уличив твоего батюшку в клевете на Годунова, повелел казни предати, - веско добавил хозяин терема. - А мы с Борисом Федоровичем еще в Серпуховском походе вместе в рындах при царском саадаке хаживали, так что слов худых супротив него мне не сказывай.
- Все едино - не верю, - упрямо отозвался Нагой. - А ты так за него стоишь, потому что свояком ему доводишься.
- И вовсе нет, - не согласился Богдан Яковлевич. - Просто под ним ныне тоже землица горит. Он же худородный, как и мы с тобой.
- Да пожалуй, что и похуже, - заметил Нагой. - У меня в роду татар отродясь не было.
- Родом он, может, и похуже, - веско заметил Вельский, - зато ныне нам, худородным, прямой резон за него держаться. Он теперь и токмо он и опора наша, и надежа, и оплот.
- Это еще с какого ляда?! - возмутился Афанасий Федорович.
- Ас такого, что нынешняя царица Борису Федоровичу - сестрица родная и, насколь я ведаю, братца свово очень уж любит. А ежели за него цепляться, то о Димитрие надобно позабыть, и накрепко, потому как самому Годунову простой резон тоже за своего царственного зятя уцепиться, - добавил Вельский.
- Ну да господь с ним, с Годуновым. Ты сам-то твердо надумал за Федора стоять?
- Ежели мы ныне с тобой вместе поднимемся, то супротив нас вся Москва встанет, а не только бояре земские. Супротив всех нам так и так не сдюжить. К тому же у них такая сила в руках изначально будет, как само царское завещание, а ты помнишь, что Иоанн Васильевич в нем повелел?
- Ну, Федора-царевича наследником престола объявил, - с видимой неохотой отозвался Афанасий Федорович.
- То-то. А коль я ныне слово свое за Димитрия-младенца подам, вот тогда-то уж точно все. Да окромя того, даже ежели осилим мы, все равно худые дела могут приключиться. Уж больно ненадежен твой царевич. А ну как помрет в одночасье - что тогда? - спросил хозяин дома и сам же ответил: - А тогда-то нам с тобой уж точно головы не сносить.
Наступила тишина. На этот раз Вельский попал в самое уязвимое место. Во всех доводах и рассуждениях брата царицы, теперь уж вдовствующей, было то, чего опасался и сам Нагой. За те несколько часов, прошедших с момента, как он узнал о кончине Ивана Грозного, у боярина раз десять уже мелькала подобная мысль. Тем более уж кому, как не ему, было известно о постоянных приступах падучей у младеня.
То ли трудные роды виною тому стали, то ли мужеская слабость самого царя, но уже при рождении бабка-повитуха, пробегавшая мимо Афанасия Федоровича из царицыных покоев, шепнула ему заговорщицки на ходу "мальчик", чем безмерно обрадовала, но тут же успела повергнуть его и в уныние, продолжив: "…только не жилец он, пра слово - не жилец. Слабоват, и порча - смотреть страшно".
Дней через несколько Афанасий Федорович на правах ближайшего родича зашел глянуть, как там надежа рода Нагих, и почти уже успокоился: "Мало ли что старой хрычовке померещилось, а вот поди-ка не помер досель".
Вначале все шло как нельзя лучше. И сама царица, сестрица родная, по воле случая взлетевшая на самый верх власти, красой и свежестью лица порадовала глаз брата, да и наследник, как его сразу окрестил в душе боярин, тоже на умирающего мало похож был.