Выяснять же отношения с главным никто из авторов покуда не рискнул, сознавая мелочность своих творческих амбиций перед сиятельным идеологическим функционером. Кстати, с Грубоватым и вздорным нравом.
Я и афоризматик раскланиваемся друг перед другом, улыбаемся, острим, и я сажусь читать его опусы.
"Если крокодил съел твоего врага, это не значит, что он стал твоим другом".
Это - пойдет.
"За одного битого двум небитым дали срок".
Это - туфта.
Последующие восемь штук тоже весьма посредственны.
- Неплохо, - сухо, но уважительно говорю я и кладу вирши в ящик стола.
Затем я и ваятель произведений, схожих по краткости с записками самоубийц, раскланиваемся друг перед другом, улыбаемся, острим, и он, почтительно-согбенный, удаляется, раскрывая дверь задницей.
Я достаю листок и вычеркиваю девять перлов. Остается один, про крокодила. Для воскресной подборки "Подумал и рек" нужно минимум пять. В четверг я сдаю материалы главному. На просмотр. Время есть. А всяких сатириков - их извечно с избытком, не говоря о юмористах... Наберем веселых фразочек, успеется...
Почему-то ни одного телефонного звонка... Ах да! Втыкаю вилку телефонного шнура в розетку. Телефон звонит. Незамедлительно. И сразу сумятица мыслей: "Жена?! Для нее вот уже два дня, как я нахожусь в командировке, и, по идее, должен находиться еще одам день... Ладно, оправдаемся внезапным приездом".
Не угадал. Это - Вера. Моя невеста. Невестой, впрочем, считает себя она, уверенная в моем холостом статусе и правдивости опять-таки моего предложения руки и сердца - иначе бы в постель эту недавнюю несгибаемую девственницу я бы завлечь не сумел... Да, пришлось пойти на крайние меры, увы. А теперь отдувайся! И было бы за что... Анемичная стеснительная дурочка с сотней комплексов и истероидным синдромом... Надо найти в себе силы соблазненную покинуть. Объяснить: встретил другую, извини... И чем скорее... Впрочем, не сейчас. Сейчас решительности препятствует похмельная хворь, путающая все мысли.
Я закуриваю, машу спичкбй и бросаю ее в пепельницу из панциря черепахи.
- У меня запар, - говорю я. - Извини, лапа.
- Где ты был вчера?! - чеканит она строго.
Нет, пока это не началось всерьез, пора кончать. Я кладу трубку на рычаги, якобы не расслышав вопроса, и выдергиваю телефонный шнур из розетки.
Входит Слава Вареный. Он - зам ответственного секретаря.
- Вов, - говорит Слава глухо, - планерки не будет. У главного умерла мать.
Передо мной возникает образ главного почему-то со свирепой, багровой физиономией, и с полсекунды я постигаю обрушившееся на него несчастье. Образ покойной мамаши выходит у меня некоей старухой в черном, похожей на богомолку.
Вареный опускается на стул. Сегодня он вполне оправдывает свою фамилию. Он явно с тяжелого перепоя. Он вообще поддает будь-будь. Я наливаю ему сто грамм "Лошади". Он кивает, и в мутных его глазах появляется благодарность. Затем пьет, ухватив ручку двери и таким образом придерживая ее. В итоге нас обоих дружно передергивает, и я кладу пустой стакан в стол.
- Закусить есть? - хрипит Слава.
- Нет, - безжалостно отвечаю я.
Слава морщится, мотает головой и просит сигарету.
- Хошь, - говорит он, давясь дымом и вытирая слезящиеся глаза, - после обеда поедем на пивоваренный? У меня идет верстка... Песнь об их ударниках... Завезем версточку начальству... Усекаешь?
Я вспоминаю о своем "жигуле" и смотрю на него в окно. Идет снег, и на крыше машины сугроб. Вслед за тем я вспоминаю подарок одного начинающего автора - японские таблетки "Джинтэн", отбивающие запах алкоголя, - маленькие серебристые шарики...
Я соглашаюсь и втыкаю шнур телефона в розетку. Телефон звонит.
- Старик, - сипит Козловский, - ты в норме?
- Уже, - степенно говорю я, глядя, как за Славой закрывается дверь. Как...