Как и у всей остальной дышащей воздухом жизни. Они видели лишь неизбежность всеуничтожающей термоядерной войны, которая за период восьми лет могла разразиться в любые двадцать минут. И в этом, доктор Шлосс, они были совершенно правы. Их мир действительно мог прийти к своему концу в любые из этих двадцатиминутных периодов. Но все же мир каким‑то образом удалось сохранить до той поры, пока не развились космические полеты, которые, в свою очередь, стали призраками в сравнении с межзвездными полетами, подобно призракам людей, живущих только ночью – вампирах – испарявшихся из мифологии, как только появилась возможность создавать свет даже в темной ночью всего‑лишь щелкая выключателем.
Он посмотрел вокруг себя, на лица людей, сидевших вокруг картографического стола космолета. Лишь некоторые из них открыто встретились с его взглядом. Большинство же из них смотрели на карту перед ними на столе, или на свои руки. Выражение их лиц было похоже на то, что они словно слушали массового убийцу, который пытался сослаться на то, что он сумасшедший.
– Амальфи, – неожиданно прозвучал голос Джейка из коммуникатора Дирака, – время красноречия прошло. У этого вопроса нет двух сторон, за исключением правильной и ошибочной. И мы собираемся неизбежно отбросить тебя как прекрасного адвоката ошибочной стороны. Ты уже выдал все свое самое лучшее, но так как правильной стороне не нужен адвокат, то побереги свое дыхание. Позволь мне задать один вопрос этому собранию. Что мы теперь должны делать? И вообще, не кажется ли, как считают Ониане, что вообще существует что‑то, что мы могли бы предпринять? Я склонен сомневаться в этом.
– И я тоже, – сказал доктор Шлосс, хотя по его виду нельзя никак было предположить, что он столь же подавлен услышанным. Напротив, он казался гораздо более заинтересованным, чем когда либо в своей жизни, как ранее замечал за ним Амальфи.
– Надежда на переживание для временных созданий конца времени кажется мне столь же бесполезной, как надежда для рыбы пережить то, что ее бросят внутрь звезды. Парадокс совершенно неоспоримый, по крайней мере на поверхности, и абсолютно непреодолимый.
– Ни одна проблема не является такой уже и неразрешимой, – яростно возразил ему Амальфи. – Мирамон, прошу меня извинить за выражение подобного суждения – но меня не волнует, даже если вы и не извините меня, но я считаю, что вы страдаете от того же синдрома, что и доктора Фримэн и Шлосс. Вы состарились прежде своего времени. Вы утратили свой дух к приключениям.
– Не совсем, – ответил Мирамон, посмотрев на Амальфи с чувством серьезного и несколько болезненного разочарования. – Мы, по крайней мере, все еще не убеждены, что ответа не существует. И если мы не найдем его здесь, мы имеем самые серьезные намерения продолжать путешествие в надежде найти кого‑то, с кем мы могли бы объединить наши усилия, с кем‑то у кого нашлось бы какое‑то предложение. И если мы даже не найдем никого, мы продолжим поиски этого решения сами.
– Что ж, замечательно с вашей стороны, – резко воскликнул Амальфи. – И клянусь Господом, я отправлюсь вместе с вами. Что ж, мы не можем вернуться в нашу родную галактику. Но есть еще одна, соседняя NGC 6822, примерно в миллионе световых лет отсюда. А для вас – это всего лишь прыжок. И по крайней мере, мы будем двигаться. Мы не будем сидеть здесь со сложенными руками в ожидании неминуемого удара.
– Это будет движение без цели, – трезво напомнил Мирамон. – Я согласен с вами в том, чтобы было бы опасно и неразумно рисковать каким‑либо запутыванием с Паутиной Геркулеса, чтобы это ни было. Но я не вижу другой разумной причины в перелете из одной галактики в другую только лишь в надежде встретить высокоразвитую цивилизацию, которая, возможно, смогла бы нам помочь. И вместе с этим – всей остальной вселенной.