Классные дамы и учительницы чаще всего - сухие, желчные существа, озлобленные неудачно сложившейся жизнью. Классная дама получает двадцать - двадцать пять рублей в месяц жалованья; на эти деньги она должна жить - кормиться и прилично одеваться. Синее форменное платье классных дам, шерстяное или суконное, за которое девочки зовут их "синявками", шьется ими на свой счет, туфли не должны "просить каши", пальто и шляпа не должны быть вышедшими из моды. Почти все классные дамы и учительницы - одинокие, без семьи. Замужних не принимают на службу, и при выходе замуж классная дама и учительница должны уйти из гимназии.
У нас была классная дама, ее называли "Дрыгалкой". Она всегда во время уроков, сидя в углу за своим столиком, писала или читала какие-то письма. При этом сухой нос ее в черных точечках краснел и распухал, из глаз катились слезы: Дрыгалка плакала. Мы придумали целый роман и всем классом стали "обожать" ее за несчастья и разбитую жизнь. Однажды кто-то подсмотрел, что все эти письма - либо от Дрыгалки к дочери, либо от дочери - к ней. И все они были написаны рукой самой Дрыгалки. Никакой дочери у нее не было! Мы не поняли трагедии одиночества нашей воспитательницы, мы просто потеряли к Дрыгалке интерес, а многие стали даже смеяться над нею и искусно ее изводили…
Мне снится, что я учусь в гимназии. Я ненавижу большинство классных дам и учительниц. Вместе с другими я придумываю для них обидные клички: Фунька, Колода, Шимпанзюлька. Мы строим им всякие пакости и делаем это жестоко и талантливо. Они тоже ненавидят нас. Они подозревают нас в самых гнусных намерениях и даже поступках. Они подсматривают, подкрадываются, подслушивают, читают наши письма, жалуются начальнице и - наказывают. За вину и без вины, за дело и без дела, наказывают свирепо, иногда даже издевательски.
Зато, если попадется учительница или "синявка" сколько-нибудь добрая, мы ее обожаем. Мы тянемся к ней тепло, ласково, любовно, мы благодарны за самую малость.
Я сижу в гимназии на уроках, и мне так скучно, что просто нет сил! Почти никто не преподает у нас интересно - преподавание бездарно и безвкусно, как перепрелая каша-размазня, в которую забыли положить соли. Мы учим историю царей, королей и императоров всех народов по учебнику Иловайского, сообщающему в числе прочих сведений о том, что "граф Лев Толстой вместо романов предался неудачному умствованию и пропаганде противонационального направления", а "Чернышевский прославлял нигилизм и грубую чувственность". Мы долбим грамматику и слова с буквой "ять", которые должны говорить учительнице наизусть, как стихи:
Возле, ныне, подле, после.
Вчуже, въяве, вкратце, вскоре.
Разве, вместе, здесь, покамест,
Верно, редко, непременно… -
и так далее, и так далее…
Когда я после гимназии поступила на высшие курсы, то профессор математики в первой же своей лекции сказал нам:
- Милостивые государыни! Забудьте наглухо ту "математику", которой вы обучались в гимназии…
И с такой же просьбы начинали свой курс некоторые профессора истории, литературы и т. п.
Папино "никогда не лгать" в гимназии тоже оказывается невозможным.
- Вы подсказываете Петровой? - спрашивает меня классная дама.
По-папиному, я должна сказать правду, что подсказываю; но тогда накажут не только меня, но и Петрову, да еще влепят ей единицу. После этого меня возненавидит весь класс, и я буду "доносчица - собачья извозчица".
Когда я рассказываю это папе, он удивляется:
- Но почему Петрова не учит уроков? И почему подруги должны поощрять такую лень?
Принимаем с папой компромисс: чтоб выручить подругу перед начальством, можно и солгать… А скоро я научаюсь, как все девочки, лгать без всякого повода и надобности, лгать с ясными глазами и правдивыми подробностями. Я подсказываю, даю списывать у меня диктовку или задачу, пишу для других сочинения, которые они выдают за свои, - я обманываю учителей и помогаю своим подругам вырастать тупыми невеждами.
Иногда мне снится, что я еще учусь в гимназии. Меня и некоторых других травят и начальство и девочки. Меня - за то, что я еврейка, Маню Нестеренко - за то, что она бедная и учится на казенный счет, Зину Иваницкую - за то, что она плохо одета, Олю Звереву - за то, что ее мама дает ей на завтрак бутерброды не с белым, а с черным хлебом.
Иногда мне снится, что я - приготовишка, меня обступили кольцом и дразнят меня "жидовкой", "хайкой". Я помню про Марка Исаевича, Муция Сцеволу и спартанского мальчика - я подавляю слезы и пытаюсь объяснить им, что я не распинала Христа и что мацу делают без христианской крови. Но мне их не перекричать - их много, они наступают, мне становится страшно, и я просыпаюсь с отчаянным криком…
Хорошо проснуться! Проснуться в другое время, в другой, новой стране!
Туфли у кровати, знакомые обои, на столе - не дописанная с вечера страница. За стеной - Москва.
Радиодиктор говорит: "Спасибо товарищу Сталину за счастливое детство!" Миллионы советских школьников слушают эти слова и повторяют их в своем сердце…
А я пишу пьесу для детей моей страны. Пьесу о старой школе и прежних школьниках. О том, каким огромным и пламенным должно быть наше спасибо за сегодняшнее сияющее детство!
Голубое и розовое (пьеса в четырех действиях)
Действующие лица:
СИВКА (Елизавета Александровна Сивова) - начальница.
МОПСЯ (Софья Васильевна Борейша) - классная дама.
ВОРОНА (Жозефина Игнатьевна Воронец) - инспектриса.
ЛИДИЯ ДМИТРИЕВНА - учительница танцев.
ПОПЕЧИТЕЛЬ УЧЕБНОГО ОКРУГА.
НЯНЬКА (Иван Игнатьевич Грищук) - служитель в гимназии.
Ученицы четвертого класса:
ЖЕНЯ ШАВРОВА,
БЛЮМА ШАПИРО,
КАТЯ АВЕРКИЕВА,
ЗИНА ЗВЯГИНА,
МАРУСЯ ГОРБАЦЕВИЧ,
РАЯ МУСАЕВА,
ЯРОШЕНКО,
ПЕВЦОВА,
ФОХТ.
Ученицы выпускного класса:
АЛЯ ШЕРЕМЕТ,
ТОНЯ ХНЫКИНА.
ИОНЯ ШАПИРО - брат Блюмы, типографский наборщик.
АННА ИВАНОВНА - таперша.
СВЯЩЕННИК.
Действие происходит в 1905 году в провинциальной женской гимназии с интернатом.
Действие первое
Видна часть актового зала. В глубине - дверь в домовую гимназическую церковь. На одной из стен - царский портрет. На сцене Блюма Шапиро. На ней форменное коричневое платье, черный фартук и беленький, очень опрятный воротничок. Под воротничком, у горла, зеленый бант, указывающий на принадлежность Блюмы к четвертому классу.
БЛЮМА (подняв глаза от книги к потолку, негромко повторяет урок, кивая в такт своим словам головой в упрямых кудрявых прядях, выбивающихся из-под круглого гребешка). "Алкивиад был богат и знатен… В молодости он вел разгульную жизнь и отличался необыкновенным тщеславием. Так, чтобы обратить на себя внимание сограждан, он не задумался отрубить хвост своей собаке драгоценной породы…"
РАЯ (вбегает, осматривается, подходит к портрету царя и, зажмурившись, швыряет сложенную записку. Записка взлетает вверх и исчезает за портретом). Попала! (Радостно хлопает в ладоши.) Попала! Попала!
БЛЮМА. Что вы делаете?
РАЯ. Ах да, ты ведь не знаешь! У нас, понимаешь, у каждой свой царь. Этот - мой. Вон тот, толстый, прежний царь, - тот Катин. У Ярошенко - тот, с бачками… Александр Второй, что ли? Мой - самый дивный, правда?