- Я была бы только рада никогда больше не переступать его порог, - отвечала ее подруга, - если б только и ты навсегда его покинула и нашла себе лучшего защитника, чем тот, кто назначен тебе природой. О, если б мой бедный отец был, как прежде, здоров! С какой готовностью он принял и укрыл бы тебя на то время, пока ты не избавишься от этих нелепых домогательств.
- Я молю бога о том же, дорогая Люси, - отвечала Изабелла, - но боюсь, что теперь, когда здоровье твоего отца так пошатнулось, он не сможет дать отпор всем тем попыткам, которые немедленно будут предприняты, чтобы вернуть несчастную беглянку.
- Боюсь, что так, - отвечала мисс Айлдертон, - но все-таки мы обсудим все это и что-нибудь придумаем. По всей видимости, твой отец и его гости целиком поглощены каким-то таинственным заговором.
Недаром в замок приносят какие-то письма, приезжают и таинственно исчезают какие-то незнакомцы. Недаром там собирают и чистят оружие, и повсюду царит суета, а все мужчины ходят мрачными и озабоченными. Так вот, если положение станет опасным, мы всегда сможем устроить наш собственный маленький заговор. Пусть джентльмены не думают, что заговоры - это только их дело. У нас есть сообщник, которому я спокойно доверюсь.
- Не Нэнси ли это?
- Что ты? Нэнси - порядочная девушка и очень к тебе привязана, но заговорщица из нее никудышная - вроде Рено или других мелких заговорщиков из "Спасенной Венеции". Нет, нет, у нас есть свой Джафир или Пьер - если этот персонаж тебе больше по душе… Я вот знаю, что упоминание о нем будет тебе приятно, но как-то не решаюсь назвать его, так как боюсь тебя раздосадовать. А сама ты не догадываешься, кто это? В его имени сочетаются два слова: "орел" и "скала", - но не английское слово "орел", а нечто похожее на его шотландский вариант.
- Уж не на молодого ли Эрнсклифа ты намекаешь? - зардевшись, воскликнула мисс Вир.
- На кого же еще мне намекать? - отвечала Люси. - Не секрет, что Джафиров и Пьеров у нас раз-два и обчелся, а всяких Рено и Бедамаров хоть отбавляй.
- Что за нелепости ты говоришь, Люси! Пьесы да романы совсем вскружили тебе голову. Ты же знаешь, что я никогда не выйду замуж без согласия отца, и отец никогда не согласится на мой брак с человеком, о котором ты говоришь. А потом, кроме твоих сумасбродных предположений и догадок, мы ничего толком не знаем о намерениях Эрнсклифа, и вдобавок ко всему эта роковая ссора…
- В которой был убит его отец, - подхватила Люси. - Но ведь это было так давно! И к тому же, я надеюсь, миновало время кровавых междоусобиц, когда вражда между двумя семьями переходила от отца к сыну, подобно испанской игре в шахматы, и каждое новое поколение совершало одно-два убийства только для того, чтобы не дать вражде угаснуть. Нынче мы вносимся к ссорам точно так же, как к платьям: примеряем их и изнашиваем до того, что от них ничего не остается. Так что думать о распрях наших отцов столь же глупо, как надевать доставшиеся нам от них в наследство штаны или камзолы.
- Ты рассуждаешь слишком легкомысленно, Люси, - отвечала мисс Вир.
- Нисколько. Рассуди сама. Ведь никто никогда не считал, что именно твой отец нанес этот смертельный удар, хотя он и участвовал в схватке. Кроме того, в прежние времена после взаимной резни кланы порой совсем были не прочь породниться. Так что рука какой-нибудь дочери или сестры часто становилась залогом их примирения. Ты вот смеешься над моим пристрастием к романтическим историям, а я все равно считаю, что ты больше чем кто-нибудь другой заслуживаешь, чтобы тебя и твои переживания описали в каком-нибудь романе. И я уверена, что проницательный читатель сразу бы понял, что любовь между тобой и Эрнсклифов предопределена именно вследствие того препятствия, которое ты считаешь непреодолимым.
- Но времена романтических любовных историй прошли. Ныне царит печальная действительность, ибо вот перед нами замок Эллисло.
- И вот перед нами сэр Фредерик Лэнгли, который ждет у ворот замка, чтобы помочь дамам сойти с лошадей. Для меня он омерзительнее всякой жабы.
Назло ему я отдам лошадь старому конюху Хорсингтону.
Говоря это, молодая женщина пустила лошадь вперед галопом и, с легким кивком проехав мимо сэра Фредерика Лэнгли, готовившегося было взять ее коня под уздцы, спрыгнула прямо в объятия старого конюха. Изабелла охотно сделала бы то же самое, но не посмела: рядом стоял ее отец, и его обычно суровое лицо помрачнело от неудовольствия, так что ей волей-неволей пришлось принять ухаживания ненавистного ей поклонника.
Глава VI
Пусть никто не называет нас, телохранителей ночи, дневными грабителями, пусть зовут нас лесничими Дианы, рыцарями мрака, любимцами луны.
"Генрих IV", ч. I
Остаток дня, который ознаменовался встречей с молодыми женщинами, отшельник провел в своем садике. Вечером он снова вышел посидеть на любимом камне. Солнце, заходившее за холмистую гряду облаков, отбрасывало мрачные отблески на пустошь и окрашивало в темный пурпур силуэты поросших вереском гор, которые окружали эту пустынную местность.
Карлик сидел, наблюдая за сгущавшимися и наплывавшими друг на друга массами облаков. В зловещих лучах заходившего светила, падавших на его одинокую и неуклюжую фигуру, его можно было принять за злого духа надвигающейся грозы или гнома, вызванного из недр земных содроганием почвы, возвещавшим об ее приближении. Пока он сидел и разглядывал хмурое грозовое небо, к нему быстро подъехал всадник. Он остановил коня - как бы для того, чтобы дать ему немного отдышаться, - и поклонился отшельнику с дерзким и в то же время как бы смущенным видом.
Всадник был высокий, худой человек, жилистый и костлявый, но, по всей видимости, чрезвычайно сильный физически. Чувствовалось, что он всю жизнь занимался ратными трудами, которые не дают полнеть и в то же время закаляют и укрепляют мускулы. Его загорелое и веснушчатое лицо с острыми чертами и зловещим выражением говорило о сочетании властности, дерзости и изворотливости в нраве его обладателя, причем каждое из названных качеств по очереди брало верх над всеми остальными. Рыжеватые волосы и брови, из-под которых смотрели пронизывающим взглядом серые глаза, завершали малопривлекательный облик незнакомца.
При нем была пара седельных пистолетов в кобуре, еще одну пару он заткнул за пояс, хотя и старался скрыть их, застегнув свой камзол. На нем был ржавый стальной шлем, куртка из буйволовой кожи старинного покроя и перчатки. Правая перчатка была покрыта маленькими стальными пластинками и напоминала старинную латную рукавицу. Длинный палаш завершал его вооружение.
- Итак, - сказал карлик, - грабеж и убийство снова восседают в седле.
- Да, да, Элши, - отвечал бандит - твое лекарское искусство помогло мне снова сесть на моего гнедого.
- И забыты все обещания исправиться, которые ты давал во время болезни, - продолжал Элшендер.
- Отброшены за ненадобностью, заодно с целебным питьем и размоченными сухарями, - заявил бывший больной, нимало не смутившись.
- Помнишь, Элши, эти строчки, ведь ты хорошо знаком с их автором?
Коли черт здоров, то на кой ему черт врачи?
А коль болен черт, он и черта просит: лечи!
- Что верно, то верно, - сказал отшельник. - Скорее отучишь волка от сырого мяса или ворона от падали, чем тебя от твоего проклятого ремесла.
- А что ты от меня хочешь? Это же у меня врожденное - в крови. Недаром все мужчины из рода Уэстбернфлетов в течение целых десяти поколений занимались разбоем и угоном скота. Все они много пили, прожигали жизнь, жестоко мстили за легкую обиду и никогда не наживали никакого добра.
- Верно, - согласился карлик. - И из тебя вышел такой матерый волк, что тебя нельзя и близко подпускать к овчарне. Ну, а какие дьявольские козни строишь ты сегодня?
- А что подсказывает тебе твоя мудрость?
- Я знаю только одно, - отвечал карлик, - что намерения у тебя не добрые, дела будут плохие, а исход их - и того хуже.
- Как раз за это ты меня и любишь, папаша Элши, не так ли? - сказал Уэстбернфлет. - Ты всегда так говорил.
- У меня есть причины любить всех, - отозвался отшельник, - кто причиняет горе людям, а на твоей совести немало пролитой крови.
- Ну нет, в этом ты меня не вини. Я никогда не проливаю крови, пока мне не окажут сопротивления, а тут уж, сам знаешь, можно легко выйти из себя.
Если на то пошло, нет ничего зазорного в том, чтобы обрубить гребешок молодому петушку, который кукарекает слишком нахально.
- Не намекаешь ли ты на юного Эрнсклифа? - несколько взволнованно спросил отшельник.
- Нет, я намекаю не на него. Пока еще не на него. Но его черед может прийти, если он не уймется, и не уберется восвояси в свою нору, и не перестанет тут резвиться, уничтожать последних оленей в наших краях, да разыгрывать из себя судью, да писать письма влиятельным людям в Эдинбург о беспорядках в стране. Не мешает ему быть поосторожнее.
- Тогда это Хобби из Хейфута, - сказал Элши. - Что он тебе сделал?