Томас Манн - Поздние новеллы стр 8.

Шрифт
Фон

Не произнеся больше ни слова, он открывает застекленную дверь в холл и спешит направо к лестнице, не удостоив танцующих и взглядом. Перескакивая через ступеньки, он поднимается по лестнице, пересекает широкую площадку, потом еще маленькую переднюю и в сопровождении Ксавера, который останавливается в дверях, заходит в детскую.

Здесь еще горит яркий свет. По стене идет бумажный фриз с картинками, стоит большая полка, на которой навалены игрушки, лошадь-качалка с красными лакированными ноздрями упирается копытами в изогнутые полозья, по застеленному линолеумом полу разбросаны другие игрушки - маленькая труба, кубики, железнодорожные вагончики. Белые кровати с перильцами стоят рядышком: кроватка Лорхен - в самом углу у окна, Кусачика - в шаге от нее перпендикулярно стене.

Кусачик спит. Он звучно помолился - голубая Анна, как обычно, ассистировала - и тут же уснул, беспокойным, невероятно крепким, накалившимся докрасна сном, из которого его не вырвал бы даже пушечный залп, прогремевший у ложа: сжатые кулаки отброшены на подушку по обе стороны от косматого, слипшегося вследствие бурного сна, плохо сидящего парика.

Постель Лорхен окружили женщины: помимо голубой Анны, у перил стоят еще дамы Хинтерхёфер, переговариваясь как с ней, так и друг с другом. При приближении профессора они расступаются, и он видит Лорхен: сидит на подушках, бледная, и так горько, судорожно плачет, как доктор Корнелиус, пожалуй, еще не видел. Красивые ручки лежат на одеяле, ночная рубашечка с узенькой кружевной оторочкой съехала с худеньких, как у воробушка, плеч, голову, эту милую головку (которую так любит Корнелиус, потому что с выдвинутой нижней частью она столь необычно, подобно цветку, сидит на тонком стебельке шейки) Лорхен закинула набок и назад, и плачущие глаза устремлены в угол, образуемый стеной и потолком; и туда дитенок будто беспрестанно кивает своему огромному сердечному горю; то ли осознанно, выражая страдание, то ли сотрясаясь от всхлипов, головка ходит вверх-вниз, вверх-вниз, а подвижный рот с выгнутой верхней губой приоткрыт, как у маленькой mater dolorosa; слезы хлещут из глаз, и Лорхен издает монотонный жалобный стон; он не имеет ничего общего с разбалованными, надсадными воплями невоспитанных детей, а порожден самой настоящей душевной болью и вызывает у профессора (который вообще не может видеть, как Лорхен плачет, но такой не видел ее еще никогда) непереносимое сострадание. Это сострадание проявляется прежде всего в острейшем раздражении на стоящих подле дам Хинтерхёфер.

- Наверняка еще много хлопот с ужином, - взволнованно говорит он. - Видимо, госпоже придется потрудиться самой?

Для тонкого слуха бывших представительниц среднего сословия этого достаточно. Весьма уязвленные, они удаляются, причем в дверях Ксавер Кляйнсгютль, который изначально, без разбега принадлежал к низам и которому падение дам доставляет огромное удовольствие, еще строит им издевательские гримасы.

- Дитенок, мой дитенок, - подавленно говорит Корнелиус и, садясь на стул возле кроватки с перилами, заключает страдающую Лорхен в свои объятия. - Что такое с моим дитенком?

Та орошает его лицо слезами.

- Абель… Абель… - всхлипывая, бормочет она. - Почему… Макс… не мой брат? Пусть… Макс… будет моим братом…

Какое несчастье, какое страшное несчастье! Что же наделала танцевальная вечеринка со всеми своими ингредиентами? - думает Корнелиус и в полной растерянности смотрит на голубую дитячью Анну, которая, сложив руки на фартуке, исполненная сурового достоинства ограниченности, стоит в ногах кроватки.

- Это связано с тем, - строго и мудро говорит она, поджав нижнюю губу, - что у детей женские инстинкты проявляются ужас как сильно.

- Да помолчите вы, - морщится Корнелиус.

Хорошо еще, что Лорхен не вырывается, не отталкивает его, как давеча, а, нуждаясь в помощи, прижимается к нему, повторяя свое неразумное, нечеткое желание, чтобы Макс все-таки был ее братом, и, жалобно всхлипывая, хочет вернуться в холл, чтобы еще с ним потанцевать. Но Макс танцует там с фройляйн Плайхингер, колоссом-переростком, которая имеет на него все права, а Лорхен еще никогда не казалась раздираемому состраданием профессору таким маленьким воробушком, как сейчас, когда беспомощная, сотрясаемая рыданиями, прижалась к нему, не понимая, что происходит с ее бедной душой. Она не понимает этого. Ей не ясно, что она страдает из-за толстой, рослой, полноправной Плайхингер, которая имеет право танцевать в холле с Максом Гергезелем, а Лорхен станцевала только раз и для забавы, всего лишь в шутку, хотя она несравненно прелестнее. Упрекать в этом молодого Гергезеля совершенно невозможно, такой упрек содержал бы в себе безумное, невыполнимое требование. Горе Лорхен бесправно и безнадежно и потому должно таиться ото всех. Но поскольку оно не осознанно, то и не сдерживается, и от этого становится страшно неловко. Для голубой Анны и Ксавера этой неловкости будто и нет вовсе, они демонстрируют свою полную к ней нечувствительность - то ли по глупости, то ли из сухого здравого смысла. Но отцовское сердце профессора раздавлено ею и постыдным страхом перед бесправной и безнадежной страстью.

Он увещевает бедную Лорхен, что в лице бурно спящего рядом Кусачика она имеет замечательного братика, - все без толку. Сквозь слезы она бросает на соседнюю кроватку презрительный, исполненный боли взгляд и требует Макса. Профессор обещает ей на завтра продолжительную прогулку пяти аристократов по столовой и пытается описать, как блистательно-подробно они будут играть в подушку, - тоже без толку. Она и слышать про это не хочет, как и про то, чтобы лечь и уснуть. Она не хочет спать, она хочет сидеть и страдать… Но тут оба, Абель и Лорхен, слышат нечто волшебное - шаги, шаги двух человек, они приближаются к детской, и волшебство является во всем своем великолепии…

Это дело рук Ксавера, что становится ясно сразу. Ксавер Кляйнсгютль не все время стоял в дверях, издеваясь над изгнанными дамами. Он действовал, он кое-что устроил и принял свои меры. Он спустился в холл, потянул за рукав господина Гергезеля и толстыми губами кое-что ему сказал, кое о чем попросил. И вот оба здесь. Ксавер, сделав свое дело, опять останавливается в дверях, а Макс Гергезель, в смокинге, с темным налетом бакенбард возле ушей, с красивыми черными глазами подходит к кроватке Лорхен, подходит с очевидным сознанием играемой им роли - сказочного принца, который приносит счастье, рыцаря-лебедя, - подходит, как тот, кто обычно говорит: "Ну вот я и пришел, вот все мучения и кончились!"

Корнелиус ошеломлен почти так же, как и Лорхен.

- Смотри, кто пришел - слабо говорит он. - Весьма любезно со стороны господина Гергезеля.

- Да вовсе никакой любезности с его стороны, - откликается тот. - Само собой разумеется, что ему еще захотелось взглянуть на свою партнершу и пожелать ей спокойной ночи.

И он подходит к перилам, за которыми сидит онемевшая Лорхен. Она блаженно улыбается сквозь слезы. У нее вырывается высокий, короткий полувсхлип счастья, а потом она молча смотрит на рыцаря-лебедя золотистыми глазами, которые, хоть и распухли, хоть и покраснели, все же несравненно чудеснее, чем глаза дородной Плайхингер. Она не поднимает ручек, чтобы обнять его за шею. Ее счастье, как и боль, неосознанно, и тем не менее она этого не делает. Красивые маленькие руки лежат на одеяле, а Макс Гергезель облокотился на перила, как на парапет балкона.

- Чтоб не рыдала горько-горько в постели ночи напролет! - говорит он и искоса смотрит на профессора в надежде получить похвалу своей эрудиции. - Ха-ха-ха, в твои-то годы! "Утешься, прекрасное дитя!" Ты чудо. Ты еще всем покажешь. Просто оставайся такой, какая есть. Ха-ха-ха, в твои-то годы! Теперь, когда я пришел, ты уснешь и больше не будешь плакать, маленькая Лорелея?

Лорхен смотрит на него зачарованным взглядом. Профессор натягивает ей на обнажившиеся воробьиные плечики узенькую кружевную кайму. Он невольно вспоминает сентиментальный рассказ про умирающего ребенка - тому позвали клоуна, который как-то в цирке привел его в непередаваемый восторг. Клоун пришел к детскому смертному одру, спереди и сзади обшитый серебряными бабочками, и ребенок умер, испытывая блаженство. Макс Гергезель ничем таким не обшит, и Лорхен, слава Богу, не умирает, просто "страсть как разнюнилась", но в остальном история и впрямь чем-то похожа, и в ощущения, определяющие отношение профессора к юному Гергезелю, который облокотился на перила и несет бог знает что - больше для отца, чем для дочери, чего Лорхен, однако, не видит, - самым странным образом вплетаются благодарность, смущение, ненависть и восхищение.

- Спокойной ночи, маленькая Лорелея! - говорит Гергезель и через перила протягивает ей руку. Ее маленькая, красивая, белая ручка исчезает в его большой, сильной, красной. - Усни, - продолжает он. - Сладких снов! Но не про меня! Ради Бога! В твои-то годы! Ха-ха-ха!

И он завершает свой сказочный визит клоуна, а Корнелиус провожает его до двери.

- Не стоит благодарности! Ни слова об этом! - вежливо-великодушно отбивается он на ходу. Ксавер присоединяется к нему, чтобы подать внизу итальянский салат.

А профессор Корнелиус возвращается к Лорхен, она теперь успокоилась и прижалась щечкой к плоской подушечке.

- Видишь, как хорошо, - говорит он, нежно поправляя ей одеяло, и она кивает, еще несколько судорожно вздыхая.

Ваша оценка очень важна

0
Шрифт
Фон

Помогите Вашим друзьям узнать о библиотеке

Популярные книги автора