- Ну, хряем скорей, айда! - И Амелька потянул Фильку за рукав,
- А как же дедка? - спросил тот.
- Кто это? Слеподыр-то твой? Плевать! - крикнул Амелька, поднял с пыльной земли окурок и стал раскуривать. - Ты в кого живешь - в себя или в старого хрена? Ему подыхать пора.
- Мне дедку жаль: он хороший…
- Дурак, - сказал Амелька. - До каких же пор ты будешь с ним валандаться? Ведь скоро зима ляжет. А мы зимой знаешь куда? Мы зимой на курорт, в Крым. Дурак паршивый! А твой дедка поскулит-поскулит, да найдет такого же вислоухого, как ты… Дураков много…
Филька оглянулся на харчевку. Он и сквозь стены видел деда: будто беспомощно сидит дед за столом, насторожил ухо к двери, ждет - вот-вот услышит Филькины шаги, попросит еще чайку. "Дедушка Нефед, кормилец", - подумал Филька; сердцу его стало больно и досадно.
- Ну, хряй до хазы, идем! - прервал его думы неотвязный Амелька.
- Да что ж, навовся к вам уходить?
- Знамо, навовся. Да ежели с нами недельку проживешь, тебя палкой не выгонишь от нас: живем мы роскошно.
- А как же дед? - снова вздохнул, раздумчиво посмотрев на мальчишек, Филька. - Нет, не пойду.
- Вот шляпа!.. Ну и шляпа ты, - насмешливо протянул Амелька и на особом, блатном, языке стал переговариваться с товарищами, подмигивая на проходившую возле них даму. У нее полны руки разных покупок в тюрючках и свертках.
- Шей! - скомандовал Амелька. - Бери на шарап!
Пашка Верблюд подлетел и резко толкнул даму сзади в локоть. Тюрючки упали и в момент были подхвачены тремя беспризорниками. У дамы от толчка надвинулась на глаза шляпка; она несколько мгновений стояла как бы в столбняке, потом взвизгнула и завопила.
- Филька, плинтуй, беги! Мильтоны! Менты! - враз крикнули ему все трое.
Филька бросился было к чайной, но оттуда бежали к хулиганам человек пять мужиков и милиционер.
- Филька, схватють! - волок его за рукав Амелька. - Плинтуй за мной, беги!
Тогда Филька, мигом набрав сил, помчался вместе с Шариком за оборванцем. И судьба его так неожиданно сама собой решилась.
2. ТРУЩОБА, МАЙСКИЙ ЦВЕТОК ЦВЕТЕТ
Три оборванца привели Фильку на песчаный берег большой реки. В густом ивняке лежала опрокинутая вверх дном огромная, сорокасаженной длины, баржа. Один борт баржи немного приподнят и подперт городками: видимо, ее собирались зимой ремонтировать. Здесь ютилось около сотни народу: беспризорники, нищие, воры, бродяги, - баржа была вроде ночлежки.
В середине под баржей, прямо на песке, слеплена глинобитная печь, похожая на собачью конуру, труба выходила в пробоину на дне баржи.
- Не бойся, - сказал Амелька, вводя в притон нового товарища, - вот наша хаза, я здесь вожак, - и звонко закричал: - Эй, народы!.. вот оголец новенький… Филька Поводырь. Кто обидит - в харю!.. Да он и сам с усам… Карась!.. Зарегистрируй. Номерок выдай… Ну!..
Филька жалобно улыбался.
- Пойдем. - И Амелька повел Фильку в темный угол. - А это вот стенгазета, - указал он на приклеенный к щиту мелко исписанный, с картинками, большой лист бумаги. - Здесь описи наших делов и прохватываем порядки. Есть стихи… Впрочем, она не наша: она в кожевенном заводе украдена. Вообще мы живем роскошно. Вот! Будешь тут в одном цеху жить со мной и вот с этими.
Филька оглянулся. За его спиной гоготали Пашка Верблюд и Степка Стукни-в-лоб.
Возле них сгруппировалась рваная, вонючая, грязная детвора в лохмотьях: мальчишки с девчонками и подростки-парни. Филька все еще продолжал улыбаться. Он улыбался из вежливости и опасения: боялся, как бы не огрели его по затылку.
Какой-то большеголовый плющеносик указал на Фильку:
- Ишь черт… В новых сапогах. Тоже, хлюст…
- Карась! - позвал Амелька. - Где Карась?! Поднялись свистки, крики:
- Карась, Карась!.. К вожаку!
Прибежал одноглазый, бесштанный мальчонка. Он - в женской рубахе, новой, но замазанной всякой дрянью. По талии - веревка, за веревкой - деревянный кинжал, на голове - меховая, белой шлёнки, рва-ная папаха.
- Номер огольцу вручил? - в шутку сказал Амелька.
- Ну да!
- Зарегистрируй сапоги, рубаху, картуз. Впрочем, картуз не надо: его собака изжевала. А где Шарик?
Пес в это время жрал в котелке чье-то вкусное хлебово и был вполне доволен своим новым положением,
- Снимай, - приказал Карась Фильке. Филька посмотрел вопросительно на Амельку.
- Не бойся, - успокоил Амелька, - сапоги не пропадут. У нас в чихаузе, как в ломбарде, крепко. Нельзя ж в таких сапогах, в такой новой рубахе на базар по фене ходить. Пока босиком, а похолоднее будет - опорки получишь. Рожу никогда не мой, башку не чеши. Это буржуи выдумали промываться. Вода человеку для питья дана.
Филька, разутый и голый, сидел в углу на сене. Карась бросил ему мерзлое отрепье, а сапоги с рубахой забрал. Филька стал одеваться. Это уже не нравилось ему - попахивало насильем. Руки его дрожали, свербило в носу, хотелось кричать от досады и плакать.
Амелька покровительственно похлопал его по плечу, сказал:
- Вот видишь, какой фартовый стал. Одежина теплая. Прямо барин довоенного образца. Вообще у нас роскошно, всероссийский масштаб. Заполнял анкет? Карась, тащи!
Карась принес огрызок карандаша и печатный, захватанный грязными руками анкетный лист какого-то учреждения.
- Заполняй! - приказал Амелька новичку.
Амелька с мальчишками подшучивали над простоватым Филькой, разыгрывали комедию, но Филька относился ко всему совершенно серьезно: что ж, под баржей, в хазе, свой устав, - и тщательно отвечал на анкетные вопросы. Дважды ломался карандаш. Филька то и дело спрашивал Амельку.
- А тут как писать?
Амелька давал советы.
Над вопросом "Ваша основная специальность" Филька призадумался и хотел написать: "Бывший поводырь слепого гражданина Нефеда", но Амелька подсказал:
- Пиши: "Вор".
- Я воровством не занимаюсь, - с волнующей дрожью ответил Филька.
- Тогда пиши: "Будущий вор", - подал совет Амелька, улыбаясь на Фильку уголками глаз.
Отчетливо раздались семь неторопливых ударов в железный лист.
- Семь часов… Сейчас будем чай пить с балой.
Филька рассмотрел: над печкой висели на веревке дешевенькие часы-будильник, а время отбивала в железный лист косматая девчонка, похожая на цыганку.
- Это - Надька Хлебопек, - сказал Амелька. - Недавно с хлебной баржи мы пять кулей муки сбондили. Баржа на якоре стояла. Рабочие загуляли, пьяные, ну, мы на двух больших лодках ночью… Теперь свой хлеб. По-нашему хлеб значит "бала". Дело было трудное. Зато - кто работает, тот и ест.
Меж тем Пашка Верблюд притащил большой жестяной чайник с кипятком. Амелька развернул только что украденные у дамы тюрючки. В одном - мятные пряники, в другом - чернослив, в третьем - чай и сахар, в четвертом - макароны, в пятом - конь, кукла и резиновая соска со стеклянной бутылочкой.
- Ага, дело, - сказал Амелька и радостно улыбнулся. - Это Майскому Цветку.
- А кто такой Майский Цветок? - спросил Филька.
- А вот увидишь. Карась, дели добычу!
Под баржей стояли неимоверный гвалт и перебранка. Все говорили повышенными, крикливыми голосами, все отборно ругались, даже малыши. Было похоже, что пестрое стадо грачей, журавлей, гусей и чаек горланит на отлете. В полумраке сновали взад-вперед серые тени. Возле приподнятого борта баржи горел на воле костер, ветер загонял дым под баржу. Кой-где, в отдельных группах, разместившихся на чаепитие, поблескивали светлячками огарки: по продольной оси баржи была натянута в вышине проволока, на ней укреплены зажженные свечи - штук пять-шесть. Фильку это забавляло. Он чавкал хлеб, с наслаждением запивая чаем.
- Свечи наши шпана ворует или покупает по очереди. Следит дежурный. А курево, шамовка, то есть жратва, и водка у нас общие. Обутки тоже общие. Да вот поживешь - узнаешь, - посвящал Амелька Фильку в неписанные законы уличной шпаны.
Степка Стукни-в-лоб глотал жижу из грязного черепка, многим чашками служили консервные коробки.
В дальнем углу горел небольшой грудок-теплина: там было весело: играли на паршивой сиплой гармошке, подтягивали на берестяном пастушеском рожке, плясали. И плясали залихватски, с гиканьем, в присядку. Филька видел, как отрепья плясунов развевались в наполненном гвалтом воздухе. Его потянуло туда.
- Соси еще, бурдомаги много, - сказал Пашка Верблюд. - Локай вдосыт.
- Может, щиколаду хочешь али кофею?
- Хочу, - заулыбался Филька.
- Ну, ежели хочешь, дак у нас ни кофею, ни щиколаду нету… А вот что есть. - И Пашка плеснул в самый нос Фильки опивками чая.
Филька отерся рукавом своего отрепья и умоляюще посмотрел на Амельку, как бы ища защиты.
- Пойдем к Майскому Цветку, - пригласил он Фильку, а на Пашку Верблюда полушутливо закричал: - Ежели еще дозволишь вне программы, я те паюсной икрой весь зад вымажу! Да, да. И лизать заставлю… Филька, айда! Топай за мной.
Пробирались между кучками оборванцев. В трех кучках резались в грязнейшие, обмызганные карты. За печкой внутри баржи был натянут в виде палатки большой брезент, украденный с хлебного штабеля. Амелька с Филькой вошли в палатку.
- Здравствуй, Майский Цветок, - проговорил Амелька.
- Здравствуй.
При свете стоявшего на ящике застекленного фонарика Филька разглядел: дощатые нары, на нарах - прикрытая ветошью солома, на соломе - маленькая женщина; она кормила грудью ребенка.
- Вот тебе, Майский Цветок, сиська резиновая для парнишки, вот сливы, вот пряники. А это вот конь ему.
- Спасибо, - ответила женщина. - Спасибо. Вон, на ящике, видишь; мне много натащили всего. Вон вино красное. Да я не пью. Пейте.