Вельтман Александр Фомич - Романы стр 2.

Шрифт
Фон

Но если рассматривать исторические романы Вельтмана только на этом фоне литературной борьбы за историческую достоверность, они вполне могут попасть в разряд исторически недостоверных. Не потому, что действительно являются таковыми, а потому, что не укладываются в привычные представления об исторической романистике. Как, впрочем, и все его творчество в соотнесении с любым литературным явлением 20 – 30-х, 40 – 50-х или же 60-х годов, будь то романтизм, основные черты которого сохранили почти все его произведения, или же реализм, жанр социально-бытового романа в "Приключениях, почерпнутых из моря житейского" в соотнесении с реалистическими и социально-бытовыми романами 50 – 60-х годов. В этом отношении Белинский, пожалуй, наиболее точно определил и место, и значение Вельтмана в истории русской литературы, и основную причину, почему он "выпал" из нее. "Талант Вельтмана, – писал он в 1836 году, – самобытен и оригинален в высочайшей степени, он никому не подражает, и ему никто не может подражать. Он создал какой-то особый, ни для кого не доступный мир, его взгляд и его слог тоже принадлежат одному ему".

Но любое литературное явление, пусть даже абсолютно оригинальное, не существует изолированно, само по себе, вне историко-литературного контекста своего – и не только своего – времени. Значит, надо попытаться найти более точные его временные или жанровые координаты, выявить ошибку в их определении.

Иначе даже современному читателю, уже достаточно искушенному в разных стилевых манерах отечественной и зарубежной романистики, тоже будет нелегко "расшифровать" систему образов и языка Вельтмана, поскольку для этого нужны хоть какие-то аналогии. Здесь же поиски аналогий могут любого завести в тупик (на что, собственно, и рассчитывал Вельтман). Тем не менее такие аналогии есть, только не там, где мы их ищем, – не в исторической романистике.

Уже традиционно принято причислять романы "Кощей бессмертный" и "Светославич" к историческим, предъявляя к ним и все соответствующие требования этого литературного жанра. Так было в прошлом столетии, когда Шевырев, Погодин и другие историки указывали Вельтману на исторические несоответствия в его произведениях, и так, по сути, продолжается поныне в постоянных оговорках, что эти романы "далеки от исторической правдивости". Но все дело в том, что подобное жанровое определение не совсем точно. Все встанет на свои места, если мы попытаемся рассмотреть эти произведения как фольклорно-исторические, то есть с учетом фольклорной поэтики как своеобразные романы-сказки.

А для этого есть все основания, если вспомнить, что 20 – 30-е годы – это время появления не только исторических романов, но и сказок Ореста Сомова, Пушкина, Жуковского, Владимира Даля и "Вечеров на хуторе близ Диканьки" Гоголя; время создания первого свода русских народных песен П. В. Киреевского, среди "вкладчиков" которого, вместе с Пушкиным, Гоголем, Языковым и Владимиром Далем, был Александр Вельтман.

Интерес к фольклору – одна из важнейших особенностей не только русского, но и европейского романтизма, противопоставившего так называемому "литературному космополитизму", существовавшему в классицизме, идею обращения к народному творчеству, обретения национальных черт и народности литературы через народное творчество. "Мысль о создании самобытных народных литератур почти повсюду и об отыскании для того национальных элементов" (Н. А. Полевой) станет центральной в теории и практике русского романтизма.

Таким "национальным элементом" в произведениях многих русских писателей-романтиков становится история и фольклор, как правило взаимосвязанные и взаимодополняющие друг друга: историческая романистика почти неизменно включает в себя описания народных обычаев, обрядов, а фольклорная проза нередко обращается к истории. "Вечера на хуторе близ Диканьки" и фольклорно-исторические романы Вельтмана, пожалуй, лучшие тому примеры. Но у Гоголя и Вельтмана есть предшественник – Орест Сомов, трактат которого "О романтической поэзии" (1823) стал литературным знаменем русского романтизма. Однако не меньшая его заслуга заключается еще и в том, что свой знаменитый призыв "иметь свою народную поэзию, неподражательную и независимую от преданий чуждых" он осуществил практически. В конце 20-х и начале 30-х годов Орест Сомов создал целый ряд произведений, предвосхитивших и гоголевские "Вечера", и вельтмановские романы. В 1826 году Орест Сомов начал публикацию исторического романа "Гайдамак", в 1827 году появился его рассказ "Юродивый", в 1829 году – фольклорные рассказы и повести "Русалка", "Сказки о кладах", "Оборотень", "Кикимора", в 1830–1833 годах – новые фольклорные повести и рассказы "Купалов вечер", "Исполинские горы", "Бродящий огонь", "Киевские ведьмы", "Недобрый глаз". Оресту Сомову принадлежат также обработки народных сказок "Сказание о храбром витязе Укроме табунщике" (1828), "Сказка о медведе Костоломе и Иване – купецком сыне" (1830), "В поле съезжаются, родом не считаются" (1832), в которых он использует народную сказовую речь и в этом отношении является предшественником Владимира Даля: "Были и небылицы" Казака Луганского вышли в 1833 году, "Малороссийские были и небылицы" Порфирия Байского (под таким псевдонимом выступал О. Сомов) – в 1832-м.

Фольклорную прозу Ореста Сомова обычно сближают с произведениями Гоголя: "Русалку" с "Майской ночью, или Утопленницей", а "Киевскую ведьму" с "Ночью перед Рождеством". Прямых совпадений в этих произведениях действительно немало, что, впрочем, объясняется не столько заимствованием, сколько использованием одних и тех же народных поверий и легенд. Взаимосвязь фольклорно-исторической прозы Вельтмана с рассказами и повестями Ореста Сомова не столь явная, она – в стилевых приемах, в общих тенденциях развития самой романтической литературы. Их фольклорные произведения непосредственно связаны с так называемой "неистовой" школой в романтизме, стремившейся поразить читателя описаниями всевозможных ужасов. Определенную дань "страшным рассказам" отдали не только Орест Сомов и Вельтман, но и Гоголь в раннем "Кровавом бандуристе" и "Страшной мести", Пушкин – в "Гробовщике", немалой популярностью пользовались у читателей всевозможные переводные и отечественные романы "ужасов", среди которых был, например, "Вампир", приписываемый Байрону (он вышел в 1828 году в Москве в переводе И. В. Киреевского), а также "Искуситель" Загоскина, "Черная женщина" Греча.

Интерес к подобного рода литературе не иссяк и поныне, но в романтизме пушкинского времени он имел одну важную особенность: "страшные" рассказы, повести, романы во многом основывались на фантастике народных преданий и легенд, что, в свою очередь, в немалой степени способствовало пробуждению интереса к самому фольклору, его собиранию и изучению. Многие произведения "неистовой" школы были насыщены фантастическими сюжетами и образами, почерпнутыми из фольклора. Таков цикл повестей Погорельского "Двойник, или Мои вечера в Малороссии" (1828), таковы же во многом и гоголевские "Вечера на хуторе близ Диканьки" (первая часть – 1831, вторая – 1832), за которыми последовал цикл повестей Загоскина "Вечер на Хопре" (1834).

Фольклорно-исторические романы Вельтмана, появившиеся в 1833–1835 годах, продолжают традиции фольклорной и исторической прозы, в том числе и "неистового" романтизма. А традиции эти почти неизменно включали в себя элемент пародии. Если в "Страннике" Вельтман пародирует сентиментальную литературу путешествий, то в "Кощее бессмертном", "Светославиче" и в более поздних романах – "Рукопись Мартына Задеки", "Александр Филиппович Македонский" – романтическую фантастику, основанную на фольклорном и историческом материале. В этом отношении он также близок к Оресту Сомову, который, перечисляя в "Оборотне" всех заморских чудовищ и вампиров, совершавших "набеги на читающее поколение", знакомит читателей с русскими оборотнями, которые "до сих пор еще не пугали добрых людей в книжном быту", являются в литературе "чем-то новым, небывалыми".

Вельтман тоже поведет читателей в мир новый и небывалый, тоже создаст своего оборотня, но этот оборотень окажется у него героем не просто сказочным, мифологическим, а историческим.

В творчестве Вельтмана немаловажна и такая чисто биографическая деталь. Служба в армии, участие в русско-турецкой войне 1827–1828 годов и жизнь в Бессарабии определили тематику многих его произведений, но главное – ознаменовались двумя событиями, имевшими решающее значение во всей его дальнейшей жизни и литературной судьбе, – это знакомство с Пушкиным и дружба с Владимиром Далем.

Ваша оценка очень важна

0
Шрифт
Фон

Помогите Вашим друзьям узнать о библиотеке