— Привыкайте, господин, — отозвалась Каська. — Это всегда так. Я-то знаю.
— Что делать будем? — спросил Вацлав — в сотый, наверное, раз. — Убьём гада?
За окном уже брезжил рассвет, пора было возвращаться в город — но не оставлять же всё, как есть!
Грудь Олева мерно вздымалась, на запавших щеках плясали пятна лихорадки. Окаянница забилась в дальний угол кельи и таращилась оттуда дикими глазищами.
— Но нельзя же так — больного, раненого. Он, может, сам помрёт.
— Не помрёт. Раны затянутся, и полетит, сокол, сдавать нас жандармерии.
— Ну вот оклемается…
— Ага. А смысл тогда лечить?
Они замолчали под пристальным взглядом Каськи.
— Да все просто, господин. Вам стоит лишь приказать, — она отбросила за спину мокрые патлы. — Вам-то нечего грех на душу брать. А мне от своих уж не отмыться.
— Давай, — коротко кивнул Вацлав. — Клем, она же пра…
Пальцы Окаянницы сомкнулись на плетеной рукояти.
Вацлав охнул и зажмурился. А Клеман, стиснув зубы, заставил себя смотреть, как лезвие с мерзким чавканьем вошло в грудь Олева. Он умер мгновенно — ни криков, ни слёз. Миг — и Каська уже стояла у стены, вытирая клинок подолом своей хламиды.
— Всё? — спросил Вацлав хрипло.
— Всё, — отозвался Клеман.
Было тихо. Лишь с мерным стуком бились о стекло запоздалые капли дождя.
— Упокой, господи, — прошептал Вацлав. — К-катаржина, а ты любого, что ли, можешь убить?
Она замерла. Пальцы нервно сплелись на рукояти меча.
— Да, — наконец ответила она. — Если прикажете. Убью, господин. Кого угодно — лишь бы не возвращаться.
— Есть один граф, — сказал Вацлав, тяжело дыша. — Он плохой человек.
Клеман смог лишь позавидовать выдержке друга. Это же надо — во всём этом кошмаре помнить о самом главном? Ловицкий-то жив!
— Прямо сейчас?