Сколь разнятся люди в этом мире! Не пора ли от стихов перейти к толстенному психологическому роману?
Впрочем, не об этом следует ей сейчас думать. Проклятые, скачущие, словно необъезженные жеребята, мсыли! Времени в обрез. В этот самый момент, быть может, Губи советуется с Шимоном, как лучше всего нейтрализовать зарвавшуюся девчонку.
А что если попросить помощи у Идриса? Наверняка он знает остров вдоль и поперектакой же любитель одиноких прогулок, что и Будр. Совершить безумный, иррациональный шаг. Идристемная лошадка, предельно неописуемый. При всей неуемной общительности она до сих пор не перемолвилась с ним и словом. (Интересно, перемолвился ли вообще кто-нибудь?) Он может оказаться кем угодно: запредельным негодяем похлеще Губи, средневековым недовымершим рыцарем, живописным нулем, ничтожеством, окружившим себя роем загадок. Довериться емубезумие. Все равно что ринуться с десятиметровой скалы в непрозрачную глубь, не зная, что ждетподатливая вода или острые камни. Но разве не самые безумные шаги приводят к победе? Рискнуть или не рисковать? На кону, надо признать, поставлено не так уж и мало: невзрачная и скромная, но при этом единственная и уникальная, своя собственная шкурка
В конце концов, после немалых колебаний, Нелида решила довериться Танауги. Все остальные, как ей казалось, преданы либо Шимону, либо Губи (за исключением неподвластного рассудку Идриса), он же один нейтрален и безмятежен, словно скала посреди ревущего моря. Он даже на лагерное собрание не соизволил явиться. То, что он равнодушен немыслимопусть. Зато никого не боится и не лебезит ни перед кем. Онскала в море.
Белая округлая скала с крохотными щелками-глазами. Мраморная. Холодная (потому что камень), но и теплая (потому что нагревается солнцем). Нелька могла бы поклясться, что глубоко вдавленные, слюдяные глаза Танауги теплеют, когда она болтает с ним, по обыкновению не особо вдумываясь в произносимые слова. «Он невозмутимый и сильный, а может быть, даже добрый, хоть и маскирует это полнейшим бесстрастием. Независимый и несокрушимый, не то, что яколеблемая всеми ветрами и сквозняками, всеядная и слабая, как как плесень».
Приняв решение, Нелька сразу повеселела.
Впередк Танауги. Хорошо, что его не надо разыскивать: всегда сидит ссутулившимся мешком у дверей своей хижины на вершине обрыва. Или колдует на кухне, шинкуя лук и морковь ювелирно-крохотными ломтиками. Перед этим, правда, нужно заскочить на минутку к себе, оставить записку Зеу. Предупредить, чтобы вела себя тихо, если хочет оставаться живой и целой. Зеу, верно, вздохнет с облегчением, обрадуется, что Нелька убралась с ее горизонта и Шимон станет доступнее. Ну и пусть! Хоть капельку радости в ее беспросветный мрак
Нелида заспешила назад, в лагерь. Уже не по скалистому гребню, а понизу, сняв обувь и шлепая босиком по гальке, по прохладной воде. Недавние тревога и страх, перебродив и перекипев в грудной клетке, принялись облекаться в торопливые, в ритм шагам, строки: «Я слабым родился и, выросши, понял: хотеть, но не мочьмой удел до кончины Меня называли то глупым, то вздорным, то злым, то скулящим без веской причины А жизнь так шумела, а жизнь так бесилась, как в кратере белая бесится лава Нырнуть быи вынырнуть зверски красивым, чертовски удачливым, бешено славным Бегом и бегомот раскрывшейся сути своей неудачной, хромой и бесценной Мне в спину смеялись прохожие люди, которыезвонко, которыенервно Якопия всех, те же руки и ноги, глаза под бровями и уши без шерсти Родился я гением, мудрым и добрым, но слабым, как сон, и бессильным, как плесень. И что бы ни делал, кого бы ни корчилсебя не построишь ни книгой, ни хлебом В груди опостылой скулит и щекочет мое горемычное, сиплое "эго" Большое, большое, святое, слепоемое горемычное, сиплое "эго"»
Глава 14. Яма
Сырая коричневая тьма. Оранжевый клубочек света на столе. Низкий потолок и стены, мохнатые от корней травы и кустов, с извилистыми ходами дождевых червей, жуков и медведок.
Последней в эту тесную тюрьму привели Нелиду.
Откуда ты, солнце мое? Велес протянул из темноты руки, помогая усесться рядом с собой на нары.
Оттуда, пробурчала Нелька, радуясь, что темно и никто не видит, как судорога сдерживаемых рыданий кривит губы и щеки.
Оттудапрошептала-прошелестела Лиаверис.
Помолчав и справившись с голосом, Нелида вкратце перечислила случившееся с ней со вчерашнего вечера.
Танауги донес на меня, судя по всему, заключила она с жалобным недоумением. Он обещал помочь. Обещал придумать что-нибудь, чтобы вытащить вас всех отсюда
Что же ты, девочка, удивилась Арша, нашла к кому обратиться? Танауги ни на секунду не задумается, выбирая между тобой и своим абсолютным покоем.
Хрипло-прокуренный голос странно протяжен и почти совсем без иронии.
Но больше никого не было, сказала Нелька. Никого-никого.
Никого, опять повторила за ней Лиаверис.
Непонятно, то ли она в забытьи, то ли повредилась рассудком.
Матин молчит. Изредка тихо спрашивает у жены, не нужно ли ей что-нибудь, удобно ли ей. Лиаверис откликается громко и невпопад.
Порой она начинает петь. То заунывно, то бодро, то игриво-кокетливо. От пронзительных звуков с потолка и стен начинают сыпаться комочки земли, древесная труха и черные жуки с поджатыми лапками.
Гатынь кажется неживым. Он почти совсем не проявляет себя.
Если долго смотреть на одинокий огонек свечи, можно войти в транс. Отключиться, улететь, как под воздействием легкого наркотика. Нельке доводилось пробовать травку в молодежных компаниях. Не часто, раза три-четыре. Особого впечатления тогда это не произвело, но вот сейчас, здесьбыло бы кстати.
Подключиться к оранжевой точке света, втянуться в нее. Загипнотизировать саму себя. Тогда перестанет маячить под закрытыми веками лицо Танауги. Белое и круглое, как непропеченный блин. Как лепешка коровы-альбиноса Что он там бормотал ей? "Можешь ни о чем не беспокоиться. Перебирайся пока ко мне: Гатыня нет, его койко-место свободно. Сюда никто никогда не заходит, да и сам я под крышей лишь сплю. Будешь полной хозяйкой моей хибары. Но если боишься, можно подумать о другом варианте укрытия"
Так он ей пел, успокаивал, гладил по шерстке а маленькие глазки бегали. Да нет, ничего они не бегали! Взгляд Танауги всегда стояч, как болото. Даже намереваясь предать ее, он ни на йоту не взволновался. Был по-прежнему невозмутим, как скала в море.
Идиотка, какая же она идиотка Такую степень идиотизма еще поискать.
«Располагайся, устраивайся, а я схожу за твоими вещами. Самыми необходимыми. Нужно ли говорить Зеу, где ты? Я тоже думаю, что не нужно. Чем меньше людей будет в курсе, тем спокойнее ты будешь спать. Да, я тоже думаю, что лучше всего, если знать будет один-единственный. Не скучай без меня. Я скоро».
Он даже улыбнулся ей на прощание. (Если это можно назвать улыбкой.) Одарил приподнятым на миллиметр уголком верхней губы. А всего через десять минут заявились трое подручных одноглазого властителя острова
Боже мой, бормочет Нелька. Он так меня успокаивал. Убаюкивал. Обнадеживал
Хватит, хватит думать о нем! строго велит ей Велес.
Он притягивает ее к себе и дует в левое ухо. Нелька трясет головой. Как ни странно, этот нехитрый прием помогает, и плоский блин предательского лица перестает маячить перед внутренними глазами.
Велес гладит Нельку по голове, осторожно выбирая комочки земли и мелкие веточки из мягких прядей.
Нелечка, едва слышно шепчет он, это правда, что ты здесь безвинно?
Правда.
Я давно хотел спросить, но боялся
А чего ты боялся?
Боялся узнать наверняка, что это правда. Слишком страшно. Хотя допустить, что закон был к тебе справедлив, еще страшнее. Совсем немыслимо. Ты и насилие? Быть такого не может. Скажи, а отчего это так стряслось, Нелечка?
Не скажу. Все, что пожелаешь, могу рассказать про себя, а этонет. Думай, что хочешь.
Ну и пусть. Не говори, разрешает Велес. Я просто заберу тебя отсюда. Тебя и Гатыня. И добьюсь, что твое дело пересмотрят и найдут настоящего убийцу.