— Ты можешь надписывать конверты! — сказал Чаруальд таким тоном, как будто предлагал Гарри вкуснейшее лакомство. — Прежде всего — Глэдис Прэстофиль, чтоб она была здорова… горячая моя поклонница…
Минуты тянулись невыносимо. Гарри старался воспринимать неумолкающую болтовню Чаруальда как звуковой фон и лишь периодически изрекал: «правильно», «ммм», «угу». То и дело до его сознания все-таки доходили фразы типа «Слава — ненадежный друг, Гарри» и «Знаменитость судят не по словам, а по делам, запомни это, мой юный друг».
Свечи таяли, и их колеблющийся свет танцевал на многочисленных движущихся лицах Чаруальда, которые наблюдали за Гарри со стен. Мальчик водил ноющей рукой по тысячному, не меньше, конверту и старательно выписывал адрес Вероники Смешли.Должно быть, уже скоро можно уходить, в отчаянии думал Гарри,пожалуйста, пусть уже можно будет уходить …
И тут он услышал нечто странное — нечто совершенно иное, нежели шипение догорающих свечей или равномерная трескотня профессора.
Это был голос, от которого кровь стыла в жилах, голос всепоглощающей, ледяной злобы.
— Приди… приди ко мне… дай разорвать тебя… дай вонзиться в тебя… дай убить тебя …
Гарри подскочил, и улица, на которой проживала Вероника Смешли, оказалась погребена под большой лиловой кляксой.
— Что?!! — выкрикнул Гарри.
— Вот-вот! — выкрикнул в ответ Чаруальд. — Ровно полгода на первом месте в списке бестселлеров! Побил все рекорды!
— Нет, — отмахнулся Гарри. — Что это за голос?
— Какой еще голос? — не понял Чаруальд.
— Который… который сказал… вы не слышали?
Чаруальд посмотрел на Гарри с величайшим изумлением.
— О чем это ты? Ты, видимо, задремал. Всемилостивый Скотти! Посмотри-ка, который час! Мы пишем уже четыре часа! Ни за что бы не подумал — как время пролетело!
Гарри не ответил. Он напрягал слух, стараясь снова услышать голос, но теперь в комнате не раздавалось никаких других звуков, кроме речей Чаруальда. Тот говорил, что Гарри не может всякий раз ожидать таких подарков вместо наказания. Как никогда близкий к обмороку, Гарри ушел.
Было так поздно, что гриффиндорская общая гостиная почти опустела. Гарри отправился в спальню. Рон еще не вернулся. Гарри надел пижаму, лег в постель и стал ждать. Через полчаса появился Рон, а вместе с ним — сильный запах полироля. Рон прижимал к груди правую руку.
— Все мышцы болят, — пожаловался он, падая на постель. — Он меня заставил перечистить квидишный кубок четырнадцать раз! А потом меня опять вырвало слизняками прямо на Специальный Приз за Служение Школе. Сто лет отчищал… А как Чаруальд?
Понизив голос, чтобы не разбудить Невилля, Дина и Симуса, Гарри рассказал Рону о том, что услышал.
— А Чаруальд сказал, что ничего не слышит? — переспросил Рон. В лунном свете было видно, как он нахмурился. — Думаешь, врет? Только я не понимаю — даже кто-нибудь невидимый всё равно должен был открыть дверь.
— Это правда, — согласился Гарри, откидываясь на подушки и разглядывая полог над головой. — Я и сам не понимаю.
Глава восьмая.
Смертенины
Наступил октябрь и принес с собой промозглую сырость. И во дворе, и в замке стало холодно. Мадам Помфри, фельдшер, оказалась загружена работой, поскольку среди учащихся, да и среди преподавателей тоже, прокатилась настоящая эпидемия простуды. Средство, которым она потчевала больных — «Перцусин» — действовало моментально, правда, у того, кто пил эту настойку, в течении нескольких часов из ушей шел дым. Джинни Уэсли последнее время выглядела бледной, и Перси почти что силой заставил ее принять лекарство. Надо было видеть, как из-под огненно-рыжих волос девочки валил дым — казалось, что в голове у нее пожар.