– Здесь, – ответила она. Марин терял терпение.
– Это только на этой неделе. У тебя должно быть постоянное… – он оборвал себя, а затем мягко продолжил:
– Где ты держишь свою одежду?
– В камере хранения на воздушной станции. Это стоит мне двадцать пять центов в день. Наверху там есть душевые, и я там переодеваюсь.
Несмотря на свои собственные неотложные проблемы, он все же смог представить себе жизнь этой отвергнутой обществом девушки и был глубоко поражен. Она, казалось, была полна энергии и – несмотря на свой смертельно опасный стиль жизни – обладала значительной силой духа и неистребимым запасом хорошего настроения. Он продолжал осторожно ее расспрашивать.
Что у нее за работа? Где она спит, когда у нее нет какого‑нибудь Уэйда Траска, который обеспечил бы ей временное прибежище?
Пользуется ли она почтой? Пыталась ли она когда‑нибудь жить в районе города Припп? Не приходила ли ей в голову мысль переехать в сельскую местность?.. Список вопросов был длинным. Рива отвечала, иногда уклончиво, но колебалась она редко.
Примерно за час он выяснил полную картину ее жизни.
Раннее детство она помнила смутно. Она рассказала, что жила с родителями, которые постоянно спешили, переезжали, перелетали в поисках как можно более отдаленных мест, где можно было бы скрыться. И везде за ними тянулся кровавый след регистраторов Великого Судьи. Они относились к тому меньшинству, которому неизменно отказывали в групповом статусе. То, что в прошлом они имели отношение к Мозгу, мешало им, это привело их на грань отчаяния и безнадежности. Конец наступил неожиданно. Однажды Контроль приземлился возле лачуги, в которой они жили. Отца, не верящего в происходящее и протестующего, тут же расстреляли. Никаких объяснений не последовало, дальнейшее вмешательство в их жизнь прекратилось – но кормильца не стало. Для матери и дочери наступили кошмарные времена.
Переход к жизни уличной женщины происходил в прямой пропорции от потребности в питании.
Рива уже выказывала явные признаки сонливости, и поэтому Марин задал свой ключевой вопрос, стараясь говорить как можно более безразличным тоном:
– Но куда же девался Мозг?
– Улетел на корабле.
– На чем?
– На космическом корабле – ну, знаешь, космос. Луна, Венера, Марс.
– Но это же просто миф, – возразил Марин. – Существуют какие‑то упоминания о космическом полете перед второй атомной войной, но почти все соглашаются в том, что… – он замолк, осознав, что обращается к женщине, погруженной в глубокий сон.
Марин разделся и скользнул в другую кровать. Он лежал без сна и напряженно размышлял.
«Мозг должен быть все еще.., жив».
Ничем другим невозможно было объяснить те огромные усилия, которые люди Судьи прилагали для истребления всех тех, кто когда‑либо был с ним связан.
Ему вспомнилась одна мысль, которую он когда‑то слышал: именно Мозг сделал Великого Судью бессмертным. Тогда он просто пожал плечами. Хотя это продолжалось уже многие годы, он всегда считал ссылки на бессмертие диктатора чересчур наивной формой пропаганды. Но где‑то рядом таилась страшная реальность, иначе Рива Аллен не пребывала бы в таком бедственном положении. Ее история сама по себе мало что значила, но она придавала вес всему тому, что он когда‑либо слышал о Мозге.
Его сознание странным образом поплыло.
«…Трудно предположить, какой момент будет подходящим для восстания против такого могущественного противника, как бессмертный диктатор. Группа в Джорджии может чрезмерно задержать свое выступление, а он не может ждать».
Марин сонно нахмурился. Это – его мысли?! Никогда в жизни ему в голову не могла придти мысль о восстании. И что там насчет джорджианской группы? Могло ли случиться так, что прямо сейчас, когда он находится на грани засыпания, планы Траска проскользнули в его сознание?
Но почему восстание? Что‑то здесь не сходится.