Подобные происшествия – всегда укол для самолюбия, но человеку влюбленному они наносят ранение тяжелое.
Человеку хотелось бы поделиться этими новостями с той, которая к нему недостаточно благосклонна, но он не может себе этого позволить, потому что
это бестактно, хотя, если б она узнала, что другие относятся к этому человеку по-иному, то мнения своего все же не изменила бы. Письмо
племянницы герцога могло бы расстроить Альбертину, но не больше.
В то мгновение, когда я проснулся, меня вновь охватила тоска, теснившая мне сердце перед сном, тоска, похожая на книгу, которую мы закрываем
только на время, и теперь она не покинет меня до самого вечера, покинет при условии, если я узнаю что-нибудь новое об Альбертине, все ощущения,
независимо от того, явились они извне или возникли внутри меня, касались ее. Послышался звонок: письмо от Альбертины, а может быть, она сама!
Когда я чувствовал себя хорошо, когда я не был таким несчастным, то меня не мучила ревность, Альбертина не вызывала во мне неприязни, мне
хотелось как можно скорее увидеть ее, поцеловать, мне хотелось весело прожить с ней жизнь. Телеграфировать ей: «Приезжайте скорее» – казалось
мне делом обычным, тогда как новое мое настроение произвело перемену в моей внутренней жизни, и весь окружающий мир утратил для меня всякий
интерес. Если я был в мрач¬ном настроении, то вся моя злоба против Альбертины оживала мне уже не хотелось ее целовать, я уверял себя, что не
буду с ней счастлив, я хотел причинять ей только боль и мешать принадлежать другим. Но итог этих разных на¬строений был одинаков: я мечтал о
том, чтобы она как можно скорее вернулась. И все же я чувствовал, что, как бы я ей ни обрадовался, те же самые трудности возникнут потом вновь.
Поиски счастья в удовлетворении желания были так же наивны, как несбыточна надежда дойти пря¬мым путем до горизонта. Истинное обладание тем
дальше от нас, чем сильнее наше желание. Если счастье, или, по крайней мере, жизнь без страданий и может быть достиг¬нута, то не благодаря
удовлетворению желания, а благо¬даря постепенному его уменьшению, благодаря предельно¬му его сужению, – вот к чему нужно стремиться. Чело-веку
хочется увидеть то, что он любит, а лучше бы не видеть, ибо только забвение ведет к угасанию желания. Если бы писатель, развивающий в своей
книге такие исти¬ны, посвятил эту книгу женщине, с которой мечтал бы таким путем сблизиться: «Эта книга – тебе», он солгал бы в своем
посвящении. Связи между кем-либо и нами суще¬ствуют только в нашем воображении. Память, слабея, те¬ряет их и, несмотря на сознательный
самообман, с по¬мощью которого мы, по велению любви, дружбы, из вежливости, из уважения, из чувства долга, обманываем дру¬гих, в конце концов мы
остаемся одни. Человек – суще¬ство, которое не может отрешиться от себя, которое знает других людей только преломленными сквозь него; если же он
утверждает нечто противоположное, то он, попросту говоря, лжет. Я был бы очень огорчен, если бы кто-нибудь лишил меня потребности в общении с
Альбертиной, выну¬дил меня разлюбить ее, и я убеждал себя, что не могу без нее жить. Если б я заставил себя равнодушно выслушивать, как
произносят названия станций, мимо которых проходит туреньский поезд, я воспринял бы это, как мое нравствен¬ное падение: это означало бы, что
Альбертина становится мне безразличной. Как было мне хорошо, когда, поминутно задавая себе вопросы: чем она сейчас занята, о чем думает, чего ей
хочется, не намерена ли она, не собирается ли она вернуться, я держал распахнутой дверь, проделанную во мне любовью, и чувствовал, как жизнь
другого человека наполняет через открытые шлюзы водохранилище, в кото¬ром вода не желает быть застойной!
Когда молчание Сен-Лу затянулось, второстепенная за¬бота – ожидание телеграммы или телефонного звонка от Сен-Лу – отодвинула главную: над
тревогой из-за того, каков же конечный результат его поездки, возобладала жажда знать, вернется ли Альбертина.