— Сама понимаешь, о чем речь… Не мне тебя учить.
Мать сжала виски руками и опять пошла звонить кому-то по телефону.
Случилась же эта неприятность вот почему. Колька видел во сне, что он вырос, стал моряком и служит на подводной лодке. Он плыл на огромной глубине и чувствовал море. Оно шумело и со всех сторон обнимало его. Колька успел только подумать, что здесь намного лучше, чем на берегу, как вдруг раздался грохот, и вспыхнул огонь. Лодка развалилась на куски, вода вперемежку с огнем хлынула и сзади, и спереди. Колька почувствовал, как запекло сначала в голове, потом в самом низу живота. Он начал барахтаться в этой огненной воде и звать на помощь. Звал он всех на свете людей, которых знал по именам, но людей этих было не так много, и вскоре Колька начал просто кричать “мама”, хотя думал он не о Вере, а о ком-то другом. Ему казалось, что если он еще немного продержится и будет звать маму, она услышит его и отзовется. Он почему-то знал, что мама его далеко, не только в другом городе или даже в другой стране, но где-то гораздо дальше и для того, чтобы она его услышала, надо кричать громко-громко и очень просить при этом, чтобы им с мамой помогли. Кого просить, он тоже не знал, но Тот, которого нужно было просить, понимал, что Колька не знает Его имени и не обижался на это.
В конце концов, в животе что-то лопнуло, и произошла неприятность.
Вечером пришел отец. Наверное, до этого он позвонил и сообщил, что придет, потому что бабка вымыла всю квартиру и наготовила очень вкусных — судя по запахам — вещей. Вера ей не помогала, только сидела перед зеркалом и красилась. Накрасившись, она смотрела на себя, как на чужую, потом вскрикивала и бежала в ванную смывать все, что накрасила. К восьми часам она все-таки накрасилась окончательно, и щеки у нее стали такими розовыми и блестящими, словно на них наклеили конфетные бумажки.
Отец пришел чужой и невеселый. На голове у него была маленькая клетчатая кепочка, и он, видно, отпускал бороду, потому что из подбородка лезла густая щетина, похожая на срезанные в поле толстые стебли сорняков.
— Иди спать, Коленька, — ласково сказала мать Вера, глядя на отцовскую щетину так, словно она сейчас бросится выдергивать ее зубами.
— Да, Колян, — торопливо поддержал ее отец, — ты сейчас лучше иди ложись, а я к тебе потом отдельно загляну, — и вытащил из кармана большую шоколадную плитку. — Сразу только не ешь, а то живот заболит.
Бабка возилась на кухне, так что Колька лег на постель не раздеваясь и не зажигая света.
В соседней комнате закашлял отец и сказал, кашляя:
— Простыл я, погода хуже ноябрьской…
Мать перебила его дрожащим голосом:
— Ты когда думаешь вернуться, Ленечка?
Отец, видимо, не успел ответить, так как бабка ворвалась из кухни и запела:
— От кашля липовый цвет надо заваривать. Шалфей с ромашкой, свеженький боярышник, пустырник, корочку дуба… Полчаса на огне, потомить, потомить, потом через марличку, через марличку, и — как рукой… Главное: потомить как следует.
— Вера! — отец возвысил голос.
Но бабка опять вмешалась:
— А я тебе пирожков на закусочку, потом горяченькое принесу, ногу баранью запекла с чесночком, и выпьем, как люди, все по-людски, все по-человечески… Верочка-то от плиты не отходила, жена ведь, старалась для тебя, по-людски все…
— Вера! — не обращая на нее внимания, сказал отец. — Я хочу развестись, потому что собираюсь жениться. Она ждет ребенка.
Наступило молчание. Потом мать тихо спросила:
— Ребенка? От кого?
— Прекрати! — заорал отец. — В таком тоне я не разговариваю!
— Но я, честное слово, не понимаю, — так же тихо и странно повторила мать. — От тебя ведь нельзя ждать ребенка, Ленечка, я на опыте убедилась…
— Вера! — отец понизил голос, но Кольке показалось, что еще секунда, и он набросится на мать с кулаками: — Я пришел не для того, чтобы слушать гадости, а для того, чтобы решить практический вопрос: что ты намерена делать с Колей?
— Забирай его, — равнодушно сказала мать, — что я намерена с ним делать? А ты что намерен?
— Куда я могу забрать его? — пробормотал отец. — Мне некуда!
— А мне незачем! — закричала мать. — Мне незачем!
— Но подожди, — растерялся отец, — так все же нельзя, мы же люди…
— Кто это — мы? — начала было мать…
И тут Колька не выдержал. Непонятной силой его сдернуло с кровати и вытолкнуло в ту комнату, где был накрытый стол, а за столом сидели так и не снявший кепочки отец и розовая, блестящая, как кукла, мать Вера. Они сидели друг против друга, и между ними лежала чья-то небольшая, словно бы детская, до черноты зажаренная нога в прилипших к ней чесночных дольках. Кольку и до этого ужасно тошнило, но сейчас, при виде черной детской ноги, затошнило до того, что он зажал обеими руками рот и ничего не смог сказать, даже крикнуть не смог. Они вскочили при его появлении. Он догадался, что речь идет о том, чтобы отдать его туда, где страшнее всего, то есть в детский дом, в актовом зале которого лежит мертвая Тамарка-Бакинка, а в кухне гримасничает пьяный Скворушка. У него задрожали ноги, из глаз хлынули слезы, но поскольку говорить он все равно не мог, само собой получилось, что он упал перед ними на колени, точно так же, как это сделала мать Вера, когда их выгоняли из квартиры Аллы Аркадьевны.
— Коля! — завопил отец и тут же схватил его огромными горячими руками, — Коля, да ты что!
Но больше Колька уже ничего не помнил.
Прошло несколько дней.
Кажется, все это время он был нездоров, потому что к нему приходил участковый врач, прослушивал его и простукивал. Каждый день бабка заставляла его пить какие-то таблетки, от которых ужасно хотелось спать и было очень сухо во рту. Потом бабка почему-то исчезла, и мать сказала, что она тоже заболела и поехала лечиться. Колька уже встал с кровати и тихо ходил по дому, не зная, куда себя девать. Мать разрешала ему смотреть телевизор и не заставляла читать ей вслух. В душе у Кольки наступило отупение, и все стало безразличным. Еду мать не готовила, а просто покупала в соседней кулинарии и разогревала на плите. Иногда она забывала накормить Кольку, потому что самой ей совершенно не хотелось есть и она могла, не евши, пролежать целый день на диване, кутаясь в свой серый платок.
Наступила среда, 26 августа. Показывали фильм “Бриллиантовая рука”. Мать подошла к Кольке сзади, перегнулась через его стул и выключила телевизор. Колька задрал голову и посмотрел на нее.
Похожая на козу незнакомая женщина отвела глаза.
— Коля, — сказала эта женщина. Кольке показалось, что рот ее полон травы, и она хочет ее проглотить. — Коля, у нас в семье сложные обстоятельства. У нас большая беда, К—к—коля, — коза подавилась травой, — и мне нужно уехать из Москвы, чтобы поправить свое здоровье. Бабушка тоже лечится…
Два выпуклых глаза неподвижно смотрели на Кольку.
— Но ты должен пойти в школу, — сказали глаза, и рот повторил за ними, как эхо: — “ Д—д—должен—н—н…”
— Ладно, — вдруг ответил Колька и почувствовал, что у него запекло голову, словно опять начался сон про лодку. — Ладно.
— Так что поначалу ты пойдешь в ту школу, где тебя знают и любят…
Коза вытянула вперед руку и погладила его очень горячей ладонью. Колька судорожно отдернул голову от ее руки.
— А потом, — давясь травой, заторопилась она, — потом мы, конечно, заберем тебя обратно. Это — вынужденный поступок, и все это не продлится больше двух-трех месяцев…
— Ладно, — повторил Колька, чувствуя, как печет голову, — ладно…
… сначала с мокрого песка под детским деревянным мухомором, только что заново покрашенным к началу сезона, поднялась Тамарка-Бакинка. Оказывается, все это время она пряталась в песочнице, а Колька, живший в том же самом дворе, и не подозревал об этом. Потом к ней присоединилась Петрова мать, обняла ее за плечи и поцеловала. И Тамарка, и Петрова мать были одеты в светлые платья, только на животе эти платья были сильно запачканы чем-то красным. Колька изо всей силы напряг глаза, потому что почувствовал, что сейчас должен появиться еще один человек. И правда: там, где луна особенно сильно освещала двор, стояла скамейка с прилипшей к ней размокшей газетой, и кто-то, в таком же светлом платье, как Тамарка и Петрова мать, сидел на этой скамейке, спиной к Кольке. Лица этой женщины Колька не видел, но даже затылок ее и худая рука вызывали в нем такую сладкую боль, что ничего другого и не нужно было: пусть только она сидит там, внизу, а он на нее смотрит.