- Он известен мало и теперь вряд ли когда станет известным. Что еще... Советую послушать несравненную Анастасию Вяльцеву, ежели не слышали.
- Но Вяльцева же умерла... Год назад. Я читал в газетах. Вовремя, к месту вспомнил это Семенов. Он еще год назад читал поразившую его статью о том, что великая Вяльцева, в которую был влюблен весь гвардейский Петербург и которая в конце концов вышла замуж за гвардейского офицера, умерла после гастролей в каком-то заштатном Курске... Курск - это ведь чуть больше Гродеково.
- Да, та Вяльцева действительно умерла, но появилась новая, - старичок улыбнулся как-то смущенно, браконьерски, словно был причастен к появлению Вяльцевой номер два, - голос у нее точно такой же, как и у Анастасии Дмитриевны, один к одному. А в остальном... в остальном девушка не мудрствовала лукаво и взяла себе фамилию и имя этой известной певицы.
- Не мудрствовала, значит, говорите, - Семенов почувствовал вдруг, что ему хочется выругаться, - а я-то обрадовался, думал, та Вяльцева не умерла, выжила... Уж очень ее голос хорош на граммофонных пластинках.
- Эта будет не хуже - тот же голос, та же улыбка. Тот же репертуар. "Под чарующей лаской твоею", "Дай, милый Друг, руку", "Гай да тройка!" и так далее. Удивитесь, когда услышите. Очень советую сходить.
- А пластинки ее продаются? На граммофоне нельзя послушать?
- Э-э-э, молодой человек, слушать Вяльцеву на пластинке, - старик негодующе поднял указательный палец, - что одну Вяльцеву, что другую - это все равно что видеть виноград и не есть его. Слушать таких певиц надо живьем.
Кондуктор так и произнес: "живьем". Слово это показалось Семенову вещим, а смысл - значительным. Он оглядел своих притихших спутников в огромных лохматых папахах, надвинутых на самые глаза, и понял, что они ничего не разобрали из того, что говорил кондуктор - многие из них по-русски вообще не разумели, многие знали не более десяти слов и даже общепринятые воинские команды понимали, лишь когда Семенов подавал их на языке халха или агинцев. Сотник жестом остановил кондуктора и на монгольском начал пересказывать спутникам то, что услышал от говорливого седенького старичка.
Неожиданно весь вагон развернулся в сторону казаков - произошло это слаженно, в одно движение, общее, будто бы по чьему-то приказу, - и начал внимательно рассматривать их. Забайкальцы, и без того маленькие, неказистые, кривоногие, крупноголовые, и вовсе уменьшились, сжались, словно грибы после сушки. У Семенова нервно задергались усы; если его товарищи не нравятся этим московским кашеедам,то... то сотник Семенов найдет способ, чтобы казаки им понравились. А с другой стороны, что он может сделать с ироничными востроглазыми москвичами, скорыми и на слова, и на поступки? Да ничего, собственно. Семенов поник, плечи у него опустились сами собою.
Однако в глазах старого кондуктора, во взглядах москвичей, повернувшихся к казакам, не было ни иронии, ни насмешки, ни издевки - только доброжелательное любопытство.
Со скамейки неожиданно соскочила гимназистка в приталенном длинном пальто, сделала книксен:
- Садитесь, господин офицер!
- Благодарствую, - вновь произнес Семенов непривычное слово и энергично помотал головой - еще не хватало, чтобы его как инвалида усаживали на скамеечку.
- Садитесь, пожалуйста!
- Нет.
- Это что, японцы? - неожиданно спросила гимназистка и повела глазами в сторону спутников Семенова, затем, не дожидаясь ответа, задала второй вопрос: - Долго добирались до Москвы?
- Добирались тридцать три дня, - спокойно ответил Семенов, но на этом его спокойствие закончилось, он вновь почувствовал тревогу, усы у него нервно задергались, в голосе появились хриплые нотки. - И это не японцы, а подданные государя российского императора агинские казаки. Иначе говоря, буряты.
- Буря-яты? - На красивом лице гимназистки нарисовалось изумление.
- Так точно, сударыня. Буряты-агинцы. Разве вы никогда не слышали о таких?
- Мне всегда казалось, что буряты и монголы - это одно и то же.
- Не совсем. Монголы - это даргинцы, а буряты - агинцы. Честь имею, мадемуазель! - Семенов лихо козырнул и, не желая больше продолжать разговор с юной особой, вывел казаков из трамвайного вагона.
Но как известно, в природе существует закон парности случаев: всякая история, даже самая маленькая, имеет свойство повторяться.
Смотреть на прославленных русских борцов не поехали - отправились в Кремль. В Кремле Семенов приосанился: вспомнил занятия в казачьем училище в Оренбурге, часы, проведенные в кабинете истории Российской империи, и стал объяснять агинцам на их родном языке, что такое Москва и Кремль в ней. Объяснял, конечно, как мог - слишком многое он уже забыл, - кое-где вообще перевирал факты и даты, ловил себя на этом, но не поправлялся. Это самое последнее дело - поправляться перед подчиненными, враз потеряешь авторитет.
"В это время вблизи нас оказались две дамы и мужчина, - вспоминал впоследствии Семенов в своей книге "О себе", описывая кремлевскую экскурсию. - Они усиленно прислушивались к нашему разговору и, конечно, ничего не могли понять. Вдруг мужчина обращается, долго ли мы находились в пути и не устали после длинности дороги?"
Сотник Семенов поправил кончиком мизинца усы и начал рассказывать, как они тридцать три дня тряслись в дырявых жестких теплушках, что видели и вообще, какова Сибирь первого месяца войны. Мужчина и его спутницы внимательно слушали. Затем, как отметил Семенов, обе дамы "начали с чувством глубокого участия говорить много приятного по нашему адресу".
Семенов понял, что их вновь, как и в трамвае, приняли за японцев, одетых в русскую форму. В нем опять возникло что-то злое, секущее, он был готов наговорить резкостей, но сдержал себя.
"Когда я пытался разубедить их в этом и сказал, что мы - забайкальские казаки, то одна из дам возразила, что, возможно, офицеры действительно русские, но солдаты, без сомнения, иностранцы, так как она слышала наш нерусский разговор. Они уверяли меня в своей благонадежности и указали, что я напрасно скрываю обстоятельство, всем известное, о том, что идут японцы. Я не сомневаюсь, что многие жители Европейской России принимали нас за японцев, и, возможно, агенты противника не раз искренне вводили в заблуждение свои штабы несоответствующими истине донесениями".
Мужчина неверяще помотал одной рукой.
- Вы, господин офицер, скрываете правду, - заявил он. Лицо его от волнения аж пошло пятнами. - Но представьте себе, как мы благодарны нашим восточным соседям за то, что они пришли России на помощь...
Разошлись, недовольные тем, что не поняли друг друга.
Через три дня эшелон с забайкальскими казаками отправился на фронт, в Польшу, остановился недалеко от Варшавы, в местечке, о котором Семенов никогда не слышал, - в Ново-Георгиевске.
...Казаки сразу поняли, что сотник Семенов умеет воевать. Он словно был рожден для войны. А главное - с ним в атаку идти было нестрашно - Семенов принадлежал к тем командирам, которые никогда не бросают своих подчиненных на произвол судьбы и тем более не оставляют их в беде.
В глазах у сотника при виде противника появлялась некая хмельная веселость, губы раздвигались в победной улыбке, усы вслушивались, будто у зверя, почувствовавшего добычу, он мог не задумываясь в одиночку кинуться на десяток немцев сразу.
Лошади у казаков были в основном степной породы - забайкалки. Невысокие, гривастые, со звероватым оскалом крупных зубов и налитыми кровью глазами. В бою они вели себя отменно, не боялись ни стрельбы, ни взрывов, смело шли грудью на прусских широкозадых битюгов, норовили сбить их с ног, хрипели, грызли зубами, вставали на дыбы, в любой миг были готовы нанести всякому зазевавшемуся германскому лошаку удар копытами по храпу - немецкие лошади свирепых забайкалок побаивались, шарахались от них, отказывались слушаться всадника, разворачивались на сто восемьдесят градусов, норовя удрать домой…
Одно было плохо у забайкалок: они уступали прочим лошадям в скорости. У Семенова же под седлом ходил чистопородный конь, очень выносливый, быстрый - сотник часто отрывался от казаков, а в атаке оторваться от своих и остаться без прикрытия - штука опасная, может плохо кончиться. Так запросто можно въехать в плен. Но Семенов этого не боялся.
Полтора месяца бригада, в составе которой находился Первый Нерчинский полк, воевала под Варшавой, действуя успешно, потом переместилась к городу Ново Място.
Девятого ноября 1914 года сотник Семенов взял с собою пятнадцать казаков и отправился с ними в разведку, за линию фронта.
Задача у Семенова была усложненная: надо было не просто произвести разведку, тихо прийти и, собрав сведения, тихо уйти, а шквальным ветром налететь на немцев в районе Остатние Гроши, где были замечены некие тактические перемещения войск, в коротком жестоком бою выяснить, сколько же у германцев сил и где располагаются огневые точки, и попытаться живыми вернуться назад.
Ноябрь в Польше выдался слякотный, земля разбухла от дождей, сделалась угольно черной, какой-то неприятной, червивой - из-под копыт забайкалок вместе с сырыми ошмотьями земли во все стороны, будто лапша, летели жирные дождевые черви. Лошади шарахались от них, оскользались, от мокрых шкур шел пар, лица казаков были сосредоточенны и бесстрастны.