Смерть страшна, однако Григорий никогда вблизи ее не видел. Она еще никогда не выхватывала из жизни близких людей. Григорию казалось, что старшина, как всегда, подтянутый, безукоризненно одетый, стройный и красивый, вон там, на дороге, где собирались бойцы батальона после налета штурмовиков, наводит порядок в своей роте, а может, снова журит Игонина за какую-нибудь погрешность в одежде: может, ремень на бок съехал, может, пилотка одета звездочкой в сторону - у Петра это бывает.
Но нет! Лежит недвижим старшина в этом неуютном поле, не стучит у него больше сердце, пронзенное пулями, и никогда не будет стучать... Нелепо? Страшно, глупо! Кому это нужно? Тем, с паучьей свастикой! Они давно возились возле наших границ, они давно зарились на нашу землю. И как жаль, что им в тридцать девятом году мало накостыляли, может, не полезли бы нынче? Жив был бы старшина Береговой, живы были бы хлопцы из двух других батальонов, не упали бы на них, сонных, предательские бомбы!
Самусь. медленно стащил фуражку и скорбно склонил голову. Постояв так с минуту, резко повернулся, чтобы уйти, и столкнулся лицом к лицу с Андреевым. А у того в глазах кипели непролитые еще слезы. Заметил их лейтенант, вдруг разозлился, даже губы посинели. Закричал:
- Нюни распустил! Вояка! И-эх!..
У самого глаза горели сухо, лихорадочно, набрякшие веки покраснели. За этот день он заметно похудел. Григорий вскинул на лейтенанта недоуменный взгляд: чего взбеленился лейтенант? В кювете лежал спокойный, а тут на дыбы!
- В строй! Марш! - уже плохо владея нервами, выдохнул Самусь и кинулся бежать к дороге, где собирался его взвод. Андреев поспешил за ним.
Построились. Тюрина всего трясло. Игонин, державшийся бодрее других, участливо спросил:
- Эге, брат, да у тебя, никак, душа подалась в пятки?
Семен не ответил, стараясь сдержать дрожь.
- Ты чего к нему привязываешься? - вмешался Андреев. Петро смерил его цепким злым взглядом, усмехнулся:
- Какие все нервные стали. Мадмазели!
Шагали молча, глотая сухую дорожную пыль. К вечеру выбрались на шоссейную дорогу, ведущую в Белосток. Шоссе до краев заполнили отступающие войска. Сотрясая землю, грохоча ползли на восток неуклюжие танки. По обочинам, смешав строй, куда-то торопились пехотинцы, обходили воронки от бомб, с опаской заглядывая в них. Кое-где чадили автомашины, подбитые с самолетов. Черный дым бойко рвался вверх и там растягивался нетканной кисеей.
Батальон замедлил движение. Самусь зачем-то обошел свой взвод вокруг и остановился возле Игонина, глянул на него сердито и оказал:
- Будешь за отделенного!
Петр ошалело уставился на лейтенанта: не ожидал, что именно его Самусь произведет в отделенные. Их отделенный погиб при налете.
- Повторить приказание!
- Есть, быть отделенным!
Когда Самусь отошел, Петро вздохнул и сказал Григорию:
- Я-то что! Могу и за комбата, и за генерала - за кого хочешь. Только уходим мы - вот где главная заковыка. Обидно, брат, если пораскинуть мозгами.
Анжеров отвел батальон в сторону от главной магистрали и повел проселочной дорогой. К батальону примыкали потерявшие свои подразделения красноармейцы. И поползли по батальону самые нелепые слухи.
Когда взвод вечером расположился на отдых в прохладной дубраве, Игонин подсел к Самусю:
- Товарищ лейтенант, правда, что наши Ломжу сдали?
Лейтенант перед этим ходил к комбату, о Ломже там разговор был. Поэтому, помешкав немного, ответил:
- Правда.
Игонин службу начинал в Ломже. Понастроили там укреплений - ни одной бомбе не под силу разрушить. Без боя она, что ли, сдалась?
- А что, - встрял в разговор один из примкнувших. - Понастроили - махина! Только вооружения туда, братцы, завезти не успели.
- Да ну?
- Вот те и ну!
- Брось! - нахмурился Самусь. - Слухи мне тут не распускай.
И Игонин снова:
- Можно еще один вопрос, товарищ лейтенант?
- Давай.
- Правда, что Ворошилов с армией пересек границу и идет к Варшаве?
- Не слыхал.
- Ребята говорили. Это те, что пристраивались к нам давеча! - Петро повернулся к Андрееву, приглашая его в свидетели: - Ты ведь тоже слышал, Гришуха?
Андреев подтвердил, хотя положа руку на сердце не верил слуху. Уж очень как-то непонятно складывались события. Всегда казалось, что война сразу начнется с победного марша. А что? Не зря же песни пели и в школе, и в армии, что врага, если он сунется, сметем "малой кровью, могучим ударом!", "И первый маршал в бой нас поведет". Но что ж такое произошло? Почему льется наша кровь, а враг пока недосягаем? Он бьет с воздуха, а наших самолетов что-то не видно. Куда они подевались?
Кто-то усомнился в том, что армия Ворошилова идет на Варшаву. Григорий, сам не ожидая, взбеленился, обозвал бойца паникером, Фомой Неверящим. Горячо доказывал: могло быть, и не только могло, но и есть на самом деле. Завтра, а то и послезавтра об этом узнает весь мир.
Тюрин шепнул на ухо:
- Не утешай, чего ты утешаешь? Не маленькие. Видим. Предали нас. Утешитель нашелся.
Андреев взъярился. Ярость его была тем сильнее, чем больше чувствовал, что не верит слуху, который защищает. В словах Тюрина было то, что подтверждалось беспорядком этих дней. С Тюриным жили душа в душу, частенько подтрунивали друг над другом. А тут Григорий возненавидел товарища. Теперь для Григория в воронежце все стало плохим: и рыжеватые выцветшие брови, и рябинки на щеках, и потрескавшиеся на жаре губы.
- Не шипи, - прохрипел Андреев, отодвигаясь от Семена. - Не шипи! Знаешь, за такие разговоры что бывает?
Игонин примиряюще улыбнулся:
- Ладно, ладно, Гришуха! Нервочки пошаливают, интеллигенция. А ты их в кулак!
Андреев обиделся. Как это Самусь и Петро не понимают его? Всем тяжело, не только Тюрину. Всем одинаково пришлось. Но одни стараются не показать своих переживаний, не подхватывают разные сплетни и паники не сеют. А Тюрин? Донимать своими переживаниями других, душу травить сомнениями - это похоже на измену крепкому неписаному закону товарищества, красноармейского братства. Кто нарушает этот закон, тому нет пощады. Разве не так? Чего же тут смешного? А Петро улыбается, ему чего-то смешно, когда плакать хочется. Еще с такой подковыкой: интеллигенция! При чем тут интеллигенция?
И обиженный, Андреев надолго замолчал.
3
Батальон Анжерова попал на глаза генералу из штаба армии. И хотя батальон основательно потрепали ожесточенные бомбежки, в нем сохранилось больше порядка, нежели в других пехотных частях, принявших на себя удар наземных войск противника. Генерала подкупил четкий порядок, который батальон соблюдал на марше, полная, еще мирного времени, экипировка бойцов, хотя при более тщательном осмотре можно без труда заметить и влияние войны: тот остался без скатки, кое-кто бросил противогаз. И тем не менее в сравнении с другими это была прочно сколоченная боевая единица, и генерал потребовал комбата. Анжеров, немногословный, подтянутый, тоже произвел на генерала отличное впечатление. И участь батальона решилась. Он перестал быть беспомощной песчинкой в сложном водовороте войны, а включился по воле высшего начальства в общий воинский механизм, чего и хотел Анжеров.
Генерал дал в распоряжение батальона чудом уцелевший автобат, и бойцы Анжерова разместились по машинам. Игонин постучал в кабину и крикнул шоферу:
- Эй, приятель! Шпарь без остановки до Варшавы. Не хочешь? Куда же тогда повезешь?
- К черту в пекло, - мрачно отозвался шофер.
- Да, от тебя, меланхолика, другого не дождешься.
Куда поедет батальон, никто не знал, кроме, разумеется, Анжерова. Это не так уж и важно - куда. Главное, батальон живет теперь не сам по себе, о его существовании знают в штабе армии, и не просто знают, а поручили какое-то несомненно важное задание. Уже одно это подняло настроение, положило конец тяжелой растерянности.
Анжеров прошелся вдоль машин, проверил, хорошо ли расселись бойцы. Отстав шага на два, его сопровождали два танкиста: один жидковат в плечах, а другой крепыш. Крепыш одет во френч, синие галифе, на голове фуражка с черным околышем. По тому, как он уверенно и независимо держался. Андреев угадал в нем командира. У второго танкистский шлем сбит на затылок, и на лоб упал русый чуб.
Капитан остановился возле машины, которую занял взвод Самуся, и позвал лейтенанта. Самусь вывалился из кабины кулем, качнулся неловко, стараясь потверже утвердиться на земле.
- Возьмите танкистов, - отрывисто бросил Анжеров и заторопился дальше, даже не обратив внимания на неловкость лейтенанта. Самусь уже в спину комбату отрапортовал:
- Есть, товарищ капитан! - И, повернувшись к танкистам, приветливо улыбнулся, широким хозяйским жестом приглашая в кузов: - Устраивайтесь. А ну подвиньтесь, хлопцы!
Урча моторами, машины рванулись с места и помчались вперед, поднимая пыль.
Танкисты устроились у правого борта. Игонин, оказавшийся их соседом, подмигнул:
- А где же третий?
Чубатый взглянул непонимающе.
- А, чудаки! - улыбнулся Петро. - Три танкиста, три веселых друга.
Но танкисты разговора не поддержали. Во вчерашнем бою они потеряли друзей и свои машины. Им было не до шуток.