Амаранта звонко рассмеялась, и я ужасно смутился: не сболтнул ли чего лишнего. Схватив стопку тарелок, я выбежал на кухню и, немного отдышавшись, стал размышлять, какое место занимаю я в чувствах Амаранты. Что только не приходило мне в голову! Наконец я решил: "Завтра же обо всем расскажу Инес. Посмотрим, что она об этом думает".
VIII
Когда я возвратился в гостиную, картина была та же, но вскоре все изменилось - явился еще один гость. Сперва мы услышали веселые голоса в подъезде и звуки гитары, а вслед за тем на пороге показался молодой человек, которого я не раз видал в театре. С ним были друзья, однако они простились еще на улице, и в дом вошел он один, но с таким шумом, будто целый полк становился к нам на постой. Хорошо помню, что на нем был народный испанский костюм - вышитая куртка, мохнатая шляпа, похожая на треуголку, только гораздо меньше, и алый плащ, подбитый узорчатым бархатом. Но не подумайте, что это был какой-нибудь франт из Лаваньеса или гуляка из Маравильяса, нет, одежда, которую я описал, украшала особу одного из знатнейших дворян в столице. Просто он, как многие в ту эпоху, любил развлекаться в обществе людей низкого звания и был завсегдатаем салонов Полонии Кабатчицы, Хулианы Зеленщицы и других красоток, о которых говорил весь Мадрид. Для ночных своих похождений он всегда надевал такой наряд и, надо признать, был в нем чудо как хорош.
Этот петиметр служил в королевской гвардии, его ученость ограничивалась познаниями в геральдике - тут он был знатоком, - в бое быков и фехтовании. Излюбленным его занятием было волочиться за женщинами, знатными или из народа; в гостиных или на танцульках. Казалось, о нем написаны знаменитые стихи:
Ариесто, видишь франта в шерстяном плаще,
широком, точно балахон?..
- А, дон Хуан! - воскликнула Амаранта.
- Добро пожаловать, сеньор де Маньяра!
Будто по волшебству, все общество оживилось, как только вошел этот юноша, воплощение веселья и молодого задора. Я заметил, что лицо Амаранты внезапно просветлело, в глазах вспыхнул лукавый огонек.
- Сеньор де Маньяра, - непринужденно сказала она, - вы пришли вовремя. Лесбия так скучала без вас!
Лесбия бросили на подругу уничтожающий взгляд, а черты лица Исидоро исказились от ярости.
- Сюда, дон Хуан, садитесь рядом со мной! - радушно позвала моя хозяйка, указывая Маньяре на стул слева от себя.
- Я не думал встретить вас здесь, обожаемая герцогиня, - сказал петиметр, обращаясь к Лесбии. - И все же, как видите, я пришел, повинуясь зову сердца, - теперь мне ясно, что оно не всегда ошибается.
Лесбия несколько смутилась, однако она была не из тех женщин, что боятся острых положений: тут же между нею и Маньярой завязалась веселая перепалка - остроты, колкости, шутки так и сыпались с обеих сторон. Майкес становился все более мрачен.
- Этот вечер для меня счастливый, - сказал дон Хуан, доставая шелковый кошелек. - Я был у Ловкачки и выиграл там около двух тысяч реалов.
И он высыпал на стол золотые монеты.
- Много было там народу? - спросила Амаранта.
- О да, но Маркизочка не смогла прийти, у нее разболелись зубы. Ну и повеселились же мы!
- А я полагала, - с нескрываемым ехидством заметила Амаранта, что для вас нет веселья там, где нет Лесбии.
Герцогиня снова метнула на подругу гневный взор.
- Потому я и пришел сюда.
- Не хотите ли еще раз попытать счастья? - сказала моя хозяйка. - Габриэль, карты! Подай нам карты!
Я повиновался. Черви, бубны, трефы, пики замелькали в руках петиметра, тасовавшего с молниеносной быстротой, которая дается лишь опытом.
- Вам и быть банкиром.
- Согласен. Приступим.
Легли первые карты, партнеры выложили деньги, глаза с тревогой устремились на роковые знаки, и игра началась.
В первые минуты слышались только отрывистые, но выразительные восклицания: "Три дуро на даму!", "Ставлю снова на семерку треф…", "Король взял…". "Я выиграл…", "Опять проигрыш…", "Десятку мне…", "Проклятый валет!"
- Что-то вам нынче не везет, Майкес! - усмехнулся Маньяра, подвигая к себе деньги актера, проигрывавшего одну за другой все свои ставки.
- Зато мне удача! - сказала моя хозяйка, прибавляя еще несколько монет к порядочной кучке, лежавшей перед ней.
- О, Пепа, вам всегда во всем удача! - воскликнул банкомет. - Но вспомните поговорку: "Кому везет в игре, тому не везет в любви".
- Зато вы, Маньяра, можете сказать, что равно удачливы и в той и в другой игре, - заметила Амаранта. - Ведь так, Лесбия?
И, обращаясь к Исидоро, который проиграл уже большую сумму, прибавила:
- А к вам, бедный мой Майкес, эта поговорка никак не относится - вам во всем равно не везет. Правда, Лесбия?
Кровь прилила к лицу Лесбии. Казалось, она готова ответить резкостью коварной подруге, но нет, она овладела собой - буря не разразилась. Маркиз все проигрывал, но прекратил игру лишь тогда, когда расстался с последний песетой. Майкес же, опустошив свой кошелек, занял денег у банкомета, и игра продолжалась, пока не пробило половину второго, - тут гости начали собираться домой.
- Я вам должен тридцать семь дуро, - сказал Майкес.
- Да, кстати, - вспомнил петиметр, - какую пьесу выбрали для спектакля у сеньоры маркизы?
- Остановились на "Отелло".
- О, это чудесно! - осклабился Маньяра. - Друг мой Исидоро, я мечтаю увидеть вас в роли ревнивца.
- А не хотели бы вы взять роль Лоредано? - спросил актер.
- Нет, нет, он слишком несимпатичен. К тому же я для театра не гожусь.
- Я вас подучу.
- Благодарю. А с Лесбией вы уже прошли ее роль?
- Она знает ее назубок.
- Скорей бы настал этот вечер! - сказала Амаранта. - Но ответьте мне, Исидоро: если бы вы оказались в положении Отелло, если бы вас обманула любимая женщина, вы тоже впали бы в такую необузданную ярость? И были бы способны убить свою Эдельмиру?
Эта стрела должна была уколоть Лесбию.
- Чепуха! - вскричал Маньяра. - Такое бывает только в театре.
- Я бы убил не Эдельмиру, а Лоредано, - с твердостью промолвил Майкес, устремив огненный взор на петиметра.
Наступила минутная пауза. Наблюдая за Лесбией, я видел на ее лице явные признаки сильнейшего негодования.
- Пепа, ты меня даже ничем не угостила нынче, - сказал Маньяра. Я, правда, поужинал, но ведь уже два часа ночи, деточка.
Я подал ему вино и, выйди из гостиной, услышал из-за двери следующий разговор.
- Дамы и господа, я пью за нашего возлюбленного принца Астурийского, - сказал Маньяра, поднося к губам наполненный бокал. - Пью за то, чтобы святое дело, которое он возглавляет, завершилось в ближайшие дни блестящим успехом, пью за падение фаворита и свержение королевской четы.
- Великолепно! - захлопала в ладоши Лесбия.
- Полагаю, я здесь среди друзей, - продолжал юноша. - Полагаю, что искренний приверженец нового короля может здесь без боязни выразить свою радость и свои надежды.
- Какой ужас! Вы с ума сошли! Замолчите, молодой человек! - возмутился дипломат. Как вы смеете разглашать…
- Осторожней, - с живостью подхватила Лесбия, - осторожней, сеньор Маньяра, тут находится наперсница ее величества королевы.
- Кто?
- Амаранта.
- Ты тоже ее наперсница, и, говорят, тебе известны самые важные тайны.
- Но не такие, как тебе, милочка, - сказала Лесбия, дерзко глядя на подругу. - Все знают, что теперь ты - хранительница всех заветных тайн нашей дорогой государыни. Для тебя это большая честь.
- Разумеется, - возразила Амаранта, едва сдерживая гнев. И я верна своей благодетельнице. Неблагодарность - худший из пороков; я не собираюсь следовать примеру тех, кто за милости платит оскорблениями. О, говорить о чужих недостатках очень выгодно - тогда собственные не так бросаются в глаза.
Лесбия не сразу нашлась, что ответить. Ссора принимала серьезный оборот, и мы, без сомнения, услышали бы немало колкостей, если бы не вмешался маркиз.
- Ради бога, сударыни! - сказал он с истинно дипломатическим тактом. Что это значит? Ведь вы - близкие подруги. Неужели такой пустяк может омрачить лазурное небо вашей дружбы? Подайте друг другу руки, и выпьем последний бокал за здоровье Лесбии и Амаранты, соединенных узами нежной и нерушимой любви.
- Я согласна. Вот моя рука, - молвила Амаранта, спокойно протягивая руку.
- Мы еще поговорим, - пробормотала Лесбия, с досадой пожимая руку подруги. - А пока - не будем ссориться.
- Да, да, мы еще поговорим.
Тут я вошел в гостиную и, взглянув на обеих дам, понял по их лицам, что они вовсе не расположены к искреннему примирению. Этой неприятной стычкой, которая, к счастью, была вовремя прекращена, закончился вечер. Все поднялись. Пока дипломат и Маньяра прощались с моей хозяйкой, Амаранта приблизилась ко мне и украдкой шепнула мне на ухо слова, которые громом отдались в моем мозгу.
- Мне надо с тобой потолковать.
Я обомлел. Но чудеса на этом не кончились. Я пошел проводить гостей, неся впереди фонарь, как было принято в то время, ибо даже там, где было ночное освещение, оно не могло рассеять царившую в городе кромешную тьму. На улице Каньясареса мы подошли к роскошному зданию - там, на антресолях, жила Инес, но к ней надо было подниматься по черной лестнице. В патио этого здания, принадлежавшего маркизу, или, вернее, его сестре, стояли портшезы, в которых должны были доставить домой обеих дам. Прежде чем сесть в свой портшез, Амаранта отозвала меня и велела прийти завтра в этот самый дом и спросить Долорес, - я сразу догадался, что это ее служанка или доверенная. Такое приказание наполнило меня радостью, я увидел в нем залог будущих своих успехов.