И еще и еще расспрашивал, задумывался, внезапно уходил в себя, точно сравнивая услышанное сейчас с услышанным ранее и определяя, где правда, и снова оживлялся, радуясь каждому новому имени.
Услышав от Воропаева о том, как тоскует Городцов по хлебу, как видит он во сне поля пшеницы до горизонта, встал и прошелся, раздумывая.
Воропаев тоже встал, не зная, следовать ли ему за Сталиным, или остаться у стола, но Молотов сказал:
- Сидите, Иосиф Виссарионович любит походить, подумать. Возвращаясь к столу, Сталин сказал:
- Тоска по хлебу - это хорошо. Это тоска по самому главному. Но виноград, инжир, яблоки - они тоже нужны. Вы ему скажите, этому Городцову… Он человек военный, поймет, что вы тут вроде второго эшелона, резерв. С хлебом решим, за вас возьмемся.
Он оживился, вспомнив свой разговор с садовником.
- Вот садовник - сорок пять лет работает, а все науки боится. Это, говорит, не пойдет, другое, говорит, не пойдет. Во времена Пушкина баклажаны в Одессу из Греции привозили как редкость, а лет пятнадцать назад мы в Мурманске помидоры стали выращивать. Захотели - пошло. Виноград, лимоны, инжир тоже надо на север проталкивать. Нам говорили, что хлопок не пойдет на Кубани, на Украине, а он пошел. Все дело в том, чтобы хотеть и добиться. Вы ему так и скажите, - еще раз повторил Сталин. - Как он сказал, этот Городцов: вижу, говорит, во сне хлеб?
- Да. Вижу, говорит, во сне, как пшеницу убираю. Проснусь - плечи болят от работы, и в комнатах свежим зерном пахнет.
- А может, такого Городцова в степные районы на пшеницу бросить? - вдруг предложил Сталин. - Русский человек - хлебороб. Подумайте. Поговорите с вашим руководством. Ну, еще о ком расскажете?
Бесконечно взволнованный этим душу сжигающим разговором, Воропаев опустил руку в карман шинели и вместе с платком вытащил и уронил наземь букетик утренних подснежников.
Провожатый, что был невдалеке, поднял их, и Воропаев снова опустил цветы в карман.
Сталин с любопытством глядел.
- Карманы, насколько я знаю, не для цветов, - сказал он убежденно. - Дайте ваши цветы. Вот мы как сделаем, - и присоединил их к огромному букету, стоявшему на столе в широкой и низкой вазе.
- Или, может быть, вы кому-нибудь их предназначили? Воропаев рассказал о маленькой Твороженковой, о том, как она мечтала подарить эти цветы Сталину и как неожиданно сбылась ее мечта. Сталин забеспокоился, чем бы ему отдарить Твороженкову, и, вызвав кого-то, попросил принести несколько пирожных в специальной корзиночке.
Как только эта корзиночка была принесена, Воропаев попросил разрешения итти.
- Молодец, что так поступили, молодец, - сказал на прощанье Сталин. - Никого не слушайте, кто ругать будет. Чиновников у нас и так чрезвычайно много. Молодец, молодец!..
И прямо взглянув в глаза Воропаеву, как-то сверкнул лицом, точно по лицу его промчался луч солнца.
…День уже клонился к закату, когда он вышел из машины у ворот своего дома и, не заходя к Лене, наружной лестницей поднялся к себе наверх.
Она постучалась тотчас же.
- Корытов ругается, по всему городу ищет, - своим тихим, ровным голосом сообщила она. - Я сказала, что какой-то генерал заехал. Знаю, говорит, пьянствует где-нибудь с генералами, вместо того чтобы работать.
- Пошли ты его к чорту, своего Корытова. Ты знаешь, Лека, я у Сталина сейчас был… На вот, отдай Ленке Твороженковой пирожные - Сталина подарок…
Лена подалась вперед и замерла в немом вопросе. "Что ж, останетесь или уедете?" - говорил ее взгляд.
- Он сказал, что я правильно поступил.
И точно разговор был и о ней и точно "правильно поступил" относилось не только к районной работе Воропаева, но и к ее судьбе, она неслышно подошла к нему, взяла его руку и приложила к своей щеке. Щека ее дрожала.
- Я полежу один. Никого не хочу видеть…
- Я никого не пущу, лежите. Кушать будете? Дельфиньей печенки мама достала, целый праздник.
- Не буду.
Он лег поверх одеяла. В комнате было недавно протоплено. Она присела у кровати. И он, сначала сбивчиво, а потом с огневым воодушевлением, стал вслух переживать все, что произошло с ним сегодня. Он рассказывал в лицах, и Лена отлично поняла, как все это происходило, и "улыбалась и разводила руками в лад его повествованию. Вдруг он остановился на полуслове, провел ладонью по волосам:
- Да ведь этого же так в себе нельзя оставить! Не могу же я носить в себе такое сокровище, прятать его… Беги, зови своего Корытова.
Он обнял ее.
- Звать его не надобно, Алексей Вениаминыч, - твердо и решительно заявила Лена, отстраняя руки Воропаева. - Разве о Корытове там был разговор? Не было. А товарищ Корытов был зван туда? Не был. А на каком основании вы о районе там делали сообщение? Обидится человек.
Воропаев улыбнулся правильности ее замечаний.
- Кроме того, что ревность пойдет и зависть, я бы так сказала: для самих вас не хорошо - какая-то реклама выходит.
- Значит, можно утаить?
- Зачем утаить? Вы делайте так, как вам советовали… а вслух зачем говорить?
- Так ведь не из чего больше, как из любви, понимаешь, Лена, из любви к нему…
- Любовь делами сильна, Алексей Вениаминыч, - слов у всех перебор, дел - недохватка, - и, быстро встав, пошла к двери.
Он не останавливал ее. Но когда она уже была на балконе, он крикнул вслед через дверь:
- Я за сегодня помолодел, слышишь? Помолодел на тысячу лет.
- Что? - не разобрала она, но по голосу чувствовалось, что улыбнулась и ждет его ласки.
Он крикнул еще громче:
- Моложе на тысячу лет.
- Молодейте себе на здоровье!
- Как, как, как? - все не унимался он и звал Лену обратно, крича так, что, должно быть, слышно было на улице у Твороженковых, но она не вернулась.
Наутро совет Лены показался Воропаеву неверным. Сказать о вызове к Сталину было, конечно, нужно, и как ни неприятен был ему разговор на эту тему с Корытовым, избежать его не представлялось возможным.
Воропаев начал без предисловий.
Корытов слушал, глядя в окно и растирая рукой висок.
- Естественно, естественно, - то и дело повторял он ни к селу ни к городу. - Ты, значит, ограничился кругом своих? Естественно. А что же ты об Алексее Ивановиче Сухове ничего не сказал? Лучший бригадир. И о табаководах ни слова?
- Так ведь я не делал доклада о районе в целом, а рассказывал о людях, мне известных.
- Естественно, естественно, - повторил Корытов, по-прежнему не глядя на Воропаева, и чувствовалось, что ему неловко расспрашивать, был ли разговор лично о нем, и что он встревожен этим до крайности. - Поскольку это частный случай, обобщать не будем, - сказал он.
- Как это обобщать?
- На бюро ставить не будем и вообще - для большого тиража, так сказать, не пойдет.
С удивлением смотрел на Корытова Воропаев.
- Я понимаю, что тебе завидно. На твоем месте я сам, может быть, реагировал бы так же. Но как же я могу умолчать о словах, обращенных к Городцову, сказанных касательно Поднебеско?
- Ты мне сказал, я приму во внимание, посоветуемся, сделаем выводы. А Городцов при чем? Ты ему только скажи, всему свету раззвонит: обо мне, мол, был разговор - то-то и то-то. И еще, чего доброго, переврет. Категорически запрещаю.
- По-твоему, это называется - не будем обобщать? Подумаю. Я еще не знаю, прав ли ты, но, кажется мне, - совершенно не прав.
Они расстались, утомив друг друга и твердо зная, что им уже никогда не стать друзьями.
Слухи, однако, родились быстро. Дня через три к Воропаеву примчался Цимбал с Городцовым, сообщив, что Огарновы, Юрий Поднебеско и Ступина едут с попутным грузовиком. Гости не сообщали о цели своего приезда, но их серьезный, взволнованный вид многое объяснил.
Ступина вломилась в комнату, едва дыша. Она не поздоровалась, а, прижав руки к горлу, остановилась в дальнем от лампы краю комнаты. Варвара, о чем-то бойко рассказывавшая еще на лестнице, вошла на цыпочках, поскрипывая новыми полуботинками. Юрий и Виктор Огарнов молча кивнули Воропаеву, будто пришли не в гости, а на заседание.
Лена попробовала чем-то занять гостей, но на нее оглянулись с таким недоумением, что она растерянно замолчала.
Никто не разговаривал. Все ждали, чтобы Воропаев заговорил.
Воропаев сидел за письменным столом, наблюдая за лицами.
- Я расскажу вам удивительный случай из моей жизни, - начал он. - Это частный случай. Мое личное переживание. Я вам доверяю его, как друзьям. Понятно? Чтобы каждый из вас сделал вывод для себя. И только для себя. На днях мне выпало счастье - быть вызванным к товарищу Сталину. Я вошел, когда он заканчивал разговор со стариком садовником…
- С Иван Захарычем? - перебил Цимбал. - Ну-ну.
- Не знаю, как его зовут. Вхожу я - от волнения сначала не могу увидеть Сталина.
- Стоп, стоп, стоп, - Городцов, остановил его движением руки. - Рассказывай толком, Алексей Вениаминыч, как я рассказываю. Где деле было? Присутствовал кто?
- Да какое это имеет значение, где было. Ты за главным следи!
- А чтоб я знал, где главное, ты обо всем сообщай. Ну, входишь… - поощрял его Городцов, боясь, что рассказчик не доскажет самого нужного.
В комнате стихло. Гости встали со своих мест и окружили Воропаева.
Он вышел из-за письменного стола и остановился посредине комнаты.
- Сталин о чем-то беседовал с садовником, рекомендовал ему какой-то способ культуры или прививки, а тот возражал, говоря, что климат нам многого не позволит.
Цимбал попробовал что-то заметить, на него цыкнули, - Товарищ Сталин рекомендовал ему смелее экспериментировать, не бояться науки.