V
Ящик опустили посреди комнаты в казарме легиона Золотых Львов; рядом с ним на табурет был усажен Эдрик со связанными за спиной руками. Четверо военачальников разместились вокруг него.
- Итак, доказательства перед тобой, Лаодамас, - с трудом переводя дыхание, проговорил киммериец. Потом он обратился к Эдрику: - Ну, приятель, будешь говорить сам, или мне хорошенько попросить тебя об этом? Я, знаешь ли, знаком с некоторыми способами убеждения, которые обычно используют твои друзья пикты.
Пленник угрюмо молчал, опустив голову.
- Прекрасно, - с хмурой усмешкой произнес Конан, - не хочешь по-доброму, не надо. Флавий, - обратился он к полусотнику, - ты отобрал у него нож? Дай-ка его мне. Не люблю портить свой клинок, - пояснил он остальным. - Когда сталь раскаляется докрасна, это не идет ей на пользу.
По лицу Эдрика разлилась смертельная бледность.
- Я все скажу… - прошептал он сдавленным голосом. - Ты, варвар, и в самом деле не остановишься ни перед чем… Так вот: все началось с того, что наш барон, губернатор Орисконтии, предложил мне с приятелями немалые деньги, коль мы поможем ему в одном деле… в таком, что в случае успеха Чохира была бы возвращена пиктам. Мы в своей провинции не очень-то интересуемся судьбой других земель, а монеты мне были нужны… И дурак же я был, что согласился! Когда имеешь дело с благородными, ничего хорошего не жди. Эти чванливые свиньи…
- Эй, придержи-ка свой грязный язык, пес! - возмутился Лаодамас. - Как смеешь ты облаивать родовитых людей! Я вырву твой язык и…
Лаодамас не закончил свою угрозу: нетерпеливым жестом оборвав его, Конан велел Эдрику продолжать. Лазутчик признался, что он со своими людьми по приказу графа Лусиана заманил аквилонский отряд в засаду, подстроенную дикарями. Граф, по словам Эдрика, желал доказать пиктам, что обещанное выполнит - иначе он не получил бы денег, в которых очень в тот момент нуждался.
- А устроил ловушку шаман Сагайета, - добавил Эдрик. - Этот проклятый колдун ведает заклинания, благодаря коим подчиняются ему эти жуткие пиктские гадюки. Говорят, заклятья эти таковы, что душа Сагайеты вселяется на время в тело владыки змей…
Киммериец почувствовал, как при упоминании о гигантских ядовитых тварях по спине его потянуло морозом.
- Как ты считаешь, - обратился он к Эдрику, - зачем Лусиан собирался отдать Чохиру дикарям?
- Понятия не имею, - пожал плечами разведчик. - Мне, как и благородному графу, были нужны деньги, а остальное меня не слишком интересовало…
- И зря, между прочим. Если б ты немного пошевелил мозгами, то сообразил, что наш достойный граф тебя в живых не оставит. Ни тебя, ни других, кто мог бы разболтать о его измене.
Эдрик побледнел еще сильней.
- Великий Митра! Об этом я не подумал… - прошептал он.
- То, что этот тип - предатель, мы поняли, - вмешался в разговор Лаодамас. - Но что, если он врет и наговаривает на графа Лусиана, чтобы выгородить себя?
- Ну, конечно! Ведь благородный нобиль просто не может быть способен на гнусный поступок! - взорвался киммериец. - А отряд он послал на смерть по чистой случайности! Скажи, Глико, ты знаешь, сколько вернулось наших?
- До вчерашнего вечера к своим пробились человек тридцать. Я надеюсь, что кто-нибудь еще блуждает по лесу и доберется в Велитриум позже.
Конан грохнул кулаком по столу.
- Тридцать человек! - проговорил он срывающимся от гнева голосом. - А было их больше сотни, гандерландцев и моих боссонцев! Я знал каждого своего бойца, учил их воевать, делил с ними кусок лепешки и глоток вина! А капитан Арно? Хоть не был он моим другом, но таких опытных и храбрых солдат немного найдется во всей аквилонской армии! Я отомщу за него и за своих людей! Отомщу Лусиану! Как бы он не заметал следы, за свое предательство он ответит сполна, я уж об этом позабочусь! - Глаза Конана сверкнули и погасли; затем, повернувшись к аквилонцам, он сказал: - Ну, хватит болтовни! Теперь нам пора действовать. Глико, Лаодамас, отправляйтесь к своим сотням - нам потребуется два десятка надежных солдат, которым вы полностью доверяете. Предупредите их, что мы нашли измену среди самых высоких людей, и пусть они будут готовы выполнить любой ваш приказ и подчиняются только вам. А ты, Флавий, отведи Эдрика в темницу, и пусть его запрут в одиночной камере. Встретимся на рассвете, на плацу.
- Послушай, Конан, - начал Лаодамас, - я готов согласиться с твоим планом и участвовать в деле, но почему, собственно, ты принял на себя командование? В конце концов, я потомственный нобиль и стою в списке военачальников легиона не на последнем месте…
- Покомандовать хочешь, сопляк?! - внезапно рыкнул молчавший до сих пор Глико. - И про список еще вспомнил! Между прочим, я стою в нем повыше тебя! Так что слушай мой приказ: нашим командиром будет Конан! Он раскрыл это грязное дело, и он доведет его до конца.
- Но все же… - не унимался Лаодамас. - У графа в подчинении столько людей! Мы обвиним его в предательстве, а он в ответ назовет изменниками нас. Кому поверят солдаты? Они нас без суда повесят, как заговорщиков!
- Вот мы и посмотрим, кому поверят, - спокойно сказал Конан.
Когда в назначенное время на плацу перед казармами выстроились, возглавляемые десятниками, солдаты Лаодамаса и Глико, Конан рассказал им, для чего их здесь собрали, и кто был виновником происшедшей вчера в пиктском лесу резни. Затем, велев четырем самым здоровым парням нести драгоценный сундук, он повел людей к резиденции графа Лусиана.
Командующий пограничной стражей Конаджохары располагался в роскошном особняке в центре города, окруженном садом. На улицу выходила открытая терраса, к которой вела широкая лестница о двенадцати ступенях; в теплое время ее покрывал ковер. У лестницы стояли стражи. Когда Конан со своим отрядом приблизился к дому, двое часовых заступили ему путь.
- Нам нужно видеть графа Лусиана. Если вы не желаете пропустить нас в дом, вызовите его сюда! - потребовал киммериец.
- Графу не нравится, когда его тревожат так рано, - со смущенным видом сказал часовой. - Он еще, пожалуй, не одет…
- У меня важное дело! - рявкнул Конан. - Не сомневаюсь, что раде него граф поторопится. Зови его сюда, приятель, да побыстрее!
Заметив по угрюмым решительным лицам солдат, что те не склонны к шуткам, охранник скрылся за дверью. В это время к террасе подвели жеребца в богато украшенной сбруе, отделанной серебряными бляшками. Киммериец не мог не залюбоваться великолепной статью животного.
- Это конь графа? - поинтересовался он у второго стража.
- Да, капитан. Благородный граф Лусиан перед завтраком обычно ездит верхом, - ответил оставшийся у входа часовой.
На террасу вышел посланный к Лусиану охранник и доложил:
- Граф просит подождать, капитан. Сейчас у него брадобрей и…
- Копыта Нергала! Ты что, не понял меня, приятель? У нас срочное дело, и если граф не соизволит немедленно выйти к нам, мы войдем к нему сами.
Часовой снова отправился в дом, и на сей раз доклад его возымел нужное действие - двери распахнулись, и в дверях появился граф Лусиан. Его и вправду заставили прервать утренний туалет: он был обнажен до пояса, на шее висело полотенце из тончайшей льняной ткани. Граф Лусиан был коренастым человеком среднего роста и не первой молодости; некогда он отличался большой силой, но сейчас мышцы его заплыли жирком и одрябли. Длинные усы, обычно напомаженные и воинственно торчащие вверх, сейчас неопрятно свисали до подбородка.
- Что случилось, капитан? - спросил он крайне недовольный тоном. - По какой причине меня беспокоят в столь неурочный час? И затем, у меня совершенно нет времени! Принеси-ка табурет, - обернулся он к часовому. - Пусть капитан излагает свое дело, а цирюльник завершает свою работу. Ну, так что ты имеешь сказать, капитан… Конан, если не ошибаюсь?
- Для начала мы кое-что покажем, граф! - Киммериец махнул рукой, и по лестнице поднялись четверо солдат, сгибаясь под тяжестью огромного, окованного медью сундука. Опустив его на украшенный мозаикой пол террасы, они снова присоединились к своим товарищам, ожидающим, по указанию Конана, внизу.
Других доказательств не требовалось - увидев сундук аквилонского казначейства, в котором перевозилось золото, граф Лусиан побледнел как полотно и изменился в лице. Руки Глико и Лаодамаса непроизвольно потянулись к рукоятям мечей.
Киммериец отбросил крышку ящика, ослепительно-яркие лучи утреннего солнца заиграли в золоте монет. Граф нахмурился, тогда как часовые не могли оторвать завороженных взглядом от содержимого сундука.
- Игра закончена, Лусиан, - решительно сказал киммериец. - Этот сундук - доказательство твоей измены. Не знаю, что сделает с тобой король, когда ему доложат о предательстве, а свое слово я скажу сейчас: нельзя представить поступок гнуснее, чем совершен тобой. Ты послал на гибель собственных солдат - воинов, преданно исполнявших твои приказы и жизнью заплативших за твою подлую измену!
Лусиан, все еще ошеломленный и молчаливый, лишь непроизвольно облизнул пересохшие губы.
В глазах Конана сверкнули презрение и ненависть.
- Нам известно, что пикты передали для тебя это золото, захваченное ими в Тасцелане. И у нас есть признание твоего человека, Эдрика. Оно полностью тебя изобличает. Арестовать его!..
При этих словах граф вскочил с табурета и, вырвав из рук цирюльника тазик, плеснул мыльной водой в глаза Конану. Затем, натужившись так, что вздулись жилы, он ухватился за край стоявшего у самой лестницы сундука и опрокинул его. Из ящика посыпался вниз сверкающий дождь золотых монет.