- На них посмотри, - указал он на жмущихся друг к другу Горхана и Касин. - Вот твои родители, здесь, а не там. И они любят тебя больше, чем свои жизни, потому что пригласили меня. Ты знаешь, что такое - пригласить меня?
- Не надо, - застонал мальчишка, хватаясь руками за запястье, увязшее в волосах.
Несколько мгновений Бахмати безумным взглядом сверлил его лицо.
- Мне было бы стыдно, - сказал он наконец.
И разжал пальцы.
Сомхали скрючился. Касин кинулась к нему.
- Ах, сынок, не говори так больше!
Бахмати, поймав за рукав Горхана, вышел с ним из комнатки. За узким проходом открылся внутренний дворик с палками высохших деревьев и холмиком тандыра. Сквозь решетчатый навес сияли звезды.
- Ты готов? - спросил Горхана Бахмати.
- Да, господин Бахмати, - произнес Горхан.
И хоть голос его дрогнул, Бахмати не различил в нем страха.
- Сядь.
Горхан сел на короткую скамеечку и откинул голову. Ни дать ни взять - старик, отдыхающий после трудового дня и заинтересовавшийся небом.
- Как всегда, у тебя есть выбор, - сказал Бахмати, присев на корточки, и беря ладони Горхана в свои. - Или время жизни, или глубина чувства. Выберешь первое, из времени твоей жизни вычтется год. Выберешь второе - и станешь любить жену и сына на четверть меньше от сегодняшнего. Ты понял?
- Да.
- Я спас твоего сына от яхун-тинтак. Справедлива ли плата?
- Да.
- Твой выбор?
- Год жизни.
- Что ж, - ладони Бахмати засветились. - Горхан Ильмурри жертвует Бахма-тейчуну год своей жизни. Да будет так.
Мягкий огонь перекинулся на руки Горхана. Пульсируя, он поднялся к плечам и выше, осветил лицо так, что черты стали неразличимы. Несколько мгновений, дыша с присвистом, Горхан пылал будто ламповый фитиль.
Затем сияние пригасло, и усталый огонь медленно потек обратно, в предплечья, в ладони, к Бахмати. И Бахмати принял и растворил его в себе.
Лицо Горхана, потемнев, застыло маской - постаревшей, изрядно потрескавшейся. Морщины чуть глубже изрезали щеки, несколько новых побежали от глаз к вискам, усохли губы, посеребрилась бородка.
- Жертва принесена.
Бахмати встал, втягивая ночь ноздрями.
О, ночь стала пахнуть по новому. Четче, ярче, богаче. Она пахла на целый дневной переход вглубь, расцветала оттенками и следами.
Он уловил слабый запах дочери Оргая, уходивший к северу, запах воды из родника, запах спящего города, ленивый и сухой, полный сонного бормотания. На западе гонялся за сусликами мертвый народец. У древних, почти съеденных песком развалин закапывался в яму побитый, солоно пахнущий каррик.
Скоро утро.
- Что теперь, господин Бахмати?
Горхан боялся пошевелиться. Он слышал, как даже в неподвижности сами по себе похрустывают кости. Это его пугало.
- Ничего, - сказал Бахмати. - Живи дальше. Я взял только год.
Горхан рухнул со скамейки на колени, кончики пальцев его благоговейно прикоснулись к носкам туфель Бахмати.
- Как вас благодарить?
- Никак. Незачем.
Бахмати повернулся и, оставив постаревшего на год Горхана медленно выпрямляться и вставать на ноги, через низкую, кривую ограду из глины и камней перешел на соседний двор, двор гончара Хатума. Здесь росли персики, и он сорвал один, тут же засунув в рот.
Персик был недозрелый, твердый, как камень, но зубы Бахмати с легкостью раскусили его, впитывая кисловатый сок.
Стояли в ряд гончарные круги - малые ученические и большой - самого гончара. Темнела печь для обжига с широкой и голодной пастью. В яме намокала глина для кирпича-сырца. На открытой площадке сохли кувшины и миски, налепленные учениками. Некоторые уже треснули и скособочились.
- Кто здесь?
Бахмати повернул голову.
В дверном проеме, в одной набедренной повязке стоял мастер Хатум. Лицо его было спокойно, а незрячие глаза смотрели прямо на ойгона.
- Это я, господин Хатум, - поклонился Бахмати.
Несколько мгновений гончар прислушивался к звукам голоса.
- А-а, - улыбнулся он, - хранитель нашего города. Присядем?
- Да. У меня есть вопрос.
- Это интересно.
Они сели на скамейку под персиковым деревом.
Хатум был совсем не стар. Едва за сорок. Жилистый, невысокого роста, загорелый до черноты. Он ослеп в двадцать пять. Караван, которым везли кувшины на базар многолюдного Шамшета, заплутал в окрестностях Буйсан-Голе. Хатум по нужде отошел за бархан и не вернулся. Пропал. Обычное дело в тех местах.
Даже искать не стали. Где исчез верблюд, может исчезнуть и тысяча. Известная поговорка.
К Шамшету Хатум вышел сам, но уже слепой - глаза навсегда закрыла белая пленка. Что с ним случилось, гончар не помнил. Была ли его слепота наказанием злобного ойгона или случилась сама по себе, так и осталось неизвестным.
Зато из-за слепоты открылось ему другое зрение. Мастер Хатум иногда прозревал тайное.
Персиковое дерево пахло сладкими соками. Еще один оттенок в аромате ночи. Да, год жизни пьянит.
- Сегодня приходила Айги-цетен, - сказал Бахмати.
Он увидел, как Хатум улыбнулся в темноте.
- А-а, знаю эту ящерицу. Опасная и злопамятная.
- Оргай-многоног собирает большой Круг.
Улыбка пропала с лица Хатума.
- Что-то случилось?
- Или случится, - Бахмати хрустнул пальцами. - Я как раз хотел спросить тебя, не видишь ли ты…
- Это ты видишь даже в ночи.
- Я могу вернуть тебе зрение, - быстро сказал Бахмати. - На день.
Хатум рассмеялся.
- Неплохая плата для человека. Но я привык к слепоте. И научился не жалеть об утраченном. Мир нисколько не изменился, скажу тебе.
- Чего ты хочешь тогда?
- Чего?
Гончар повернул голову, и белесые глаза, казалось, заглянули в Бахмати.
Жест, отгоняющий духов и мертвый народец, получился у Бахмати сам собой. Скрещенные указательный и средний провернулись у горла.
Совсем обжился, подумалось Бахмати. Все делаю как человек. Смешно.
- Хочу, чтобы ты сегодня не брал с людей платы, - сказал Хатум.
- От сейчас до полуночи? - уточнил Бахмати.
- Да, - кивнул гончар. - А все, что ни попросят, ты для них выполняешь.
- Но только, что смогу, и ты никого об этом предупреждать не будешь.
Хатум вновь рассмеялся.
- Хорошо. По рукам?
Бахмати помедлил, затем осторожно пожал протянутую Хатумом ладонь.
- Вы, люди, любите обманывать…
Гончар фыркнул.
- Кто бы говорил! Знаешь присказку: "Снять с языка демона"?
- А у нас говорят: "Язык у людей, что ветер - подует в одно ухо, а песок ищи в другом".
Хатум хлопнул ладонями по голым коленям.
- Хорошо сказано! Так что ты хочешь, чтобы я увидел?
Бахмати задумался.
Взгляд его ушел в перекрестье ветвей и выше, к звезде Галил, еще названной Путеводною. С вопросом не следовало торопиться. Задашь неправильный, день потеряешь зря. Задашь сложный, вряд ли услышишь простой ответ.
Тяжело с людьми.
Союн - Отец всего сущего - создал их обманчиво-слабыми. Но слепому гончарному мастеру дал вдруг способность зреть.
- Кабирра, - сказал Бахмати. - Что там произошло?
- Это прошлое, - чуть двинул бровью Хатум. - Не хочешь спросить о будущем?
- А разве будущее неизменно?
- Будущее - это бархан. Сегодня одно, завтра другое. Песок из людей и демонов - всегда песок, но как его надует ветер истории никому не известно.
- Тебе бы, гончар, акыды петь, - усмехнулся Бахмати.
- А я и пою, - сказал Хатум. - Когда никто не слышит. Выхожу ночью и пою.
- Еще Зафира позови.
- Не хочу лишать людей и так хрупкого сна.
Они посмеялись.
- Кабирра, значит, - посерьезнел Хатум. - В какой стороне?
- За Темными горами Эль-Фаруна, на северо-западе.
- Фирузцы к ним, кажется, месяц назад большим караваном ушли. Или не к ним?
- К ним и дальше, в долину Зейнаб, к Самхарде, Думману, Великой Порте.
- Все, молчи.
Лицо гончарного мастера застыло, став достойным зубила знаменитого камнетеса Шивара ас-Мактубы. Скулы, губы, слепые глаза. Молния морщины, раскалывающая лоб. Камень темный, но на белки пошло немного слюды.
- Странно.
Невидимое зубило добавило Хатуму узкую впадинку в уголке глаза. Словно он слегка прищурился, рассматривая неясную картину. Так дети пытаются угадать отцов в проступающих из пылевого облака фигурах.
Бахмати стиснул в кулаке персиковую косточку.
- Странно, - повторил гончар.
Он резко откинулся назад, едва не задев затылком ствол дерева. Невидящий взгляд его устремился вверх, рот приоткрылся. Дрожь пошла по плечам, по рукам, скрипнула скамья, пятки выбили углубления в плотной земле.
Несколько мгновений Бахмати наблюдал дикий танец мышц и сухожилий, шевеление кожи, щелчки суставов. Затем все прекратилось.
Хатум вдруг выдохнул, будто пропустил удар в средоточие. Тело сложилось к коленям, руки мертво повисли.
Ни дыхания, ни биения сердца.
Но не успел Бахмати испугаться, как гончар вновь запрокинул голову и выплюнул в ночное небо:
- Кашанцог!
От имени дохнуло могильным холодом.
Хатум же обмяк и навалился на Бахмати, царапая-тиская полу халата. Слюна изо рта увлажнила демону шею.
- Кашанцог.
- Это все? - Бахмати, морщась, вернул слепого гончара на его место.
Хатум устало кивнул. Бахмати щелчком отправил персиковую косточку в один из кувшинов. Не попал.
- Этого мало для уговора.
- Сейчас, - поднял руку Хатум. - Погоди… Я не увидел Кабирры.