Декан Плениш, как нередко сообщал представителям прессы его хозяин, ректор Булл, был философом и гуманистом. Декан утверждал без обиняков, что, как ни прискорбно все это бурление, и бутлеггерство, и поцелуи в темных углах, потакать им менее опасно, чем говорить и писать о них. Он терпеть не мог студентов, которые глумятся надо всем, что есть в литературе положительного и возвышающего, а их нещадную критику называл «экспериментами». Иногда он говорил, что предпочел бы видеть свою дочь в гробу, чем за чтением бесстыдных новаторов, вроде Драйзера и Шервуда Андерсона, а поскольку дочери его было всего три года, можно заключить, что он принимал этот вопрос близко к сердцу.
Он оглядел свой стол и улыбнулся. Да, его по праву можно назвать «воинствующим философом». Но зачем он пропадает здесь, в Кинникинике, слушая год за годом одно и то же унылое блеяние сменяющихся студенческих стад, когда его место в широком мире, в рядах бойцов за гражданскую доблесть? Этот вопрос постоянно задавала ему его жена Пиони, и, черт возьми, размышлял декан, она совершенно права.
Размышления его прервала очередная представительница Бурливой Молодежи. Она влетела в кабинет, похожая на тощего мальчишку или на ощипанного цыпленка, завернутого в посудное полотенце. Волосы у нее были коротко острижены, рукава много выше локтя, несуществующая грудь сильно открыта, а коленки над закатанными чулками не безупречно чистые. Это был и призыв и отказ в одном лице. Она была старшекурсницей по положению, младенцем — по умственному развитию и Гекатой — по коварству.
В свою бытность скромным молодым педагогом декан, пожалуй, взволновался бы, но теперь эту сторону его жизни заполняла Пиони, а Пиони отнюдь не была тошей. И он ограничился тем, что пробурчал:
— Ну, зачем пришли, Гвинн?
Она улыбнулась от бьющей через край молодости.
— В чем вы провинились, моя милая? Выпили лишнего? Тайные кабачки?
Она фыркнула и подала нелепейшую реплику:
— Профессор Плениш, вы — просто прелесть!
— Моя милая, так с деканом не разговаривают.
— Да я вас знала сто лет до того, как вы стали деканом.
— Неправда, всего два года! Но и за этот короткий срок вы добились того, что моя борода поседела от забот.
— Да в ней ни одной сединки нет. Она точь-в-точь такая же, как была. Она просто прелесть!
— У вас остались неиспользованными еще пять определений: роскошь, дуся, чудный, шикарный и паршивый. Уж не перестали, ли вы их употреблять? Нет, серьезно, Гвинн, мы с вами старые друзья, и мне бы не хотелось, чтобы весной, при окончании этого учебного заведения, ваш словарный запас состоял всего из ста семи слов. Доведите его хоть до ста десяти.
Он подумал о том, как далеко под его влиянием ушла от этой девчонки Пиони. В словаре Пиони не менее ста двадцати слов.
— Ей-богу, декан, я не затем к вам пришла, чтобы вы меня изругали. Я хочу изменить свой учебный план. Хочу сдавать искусство, архитектуру и географию, а гимнастику и Платонаристотеля — побоку.
— Что?
— Вы знаете, в моей группе есть студент-китаец Ли?
— Ну?
— Так вот, я с ним, то есть мы с ним, ну, вы понимаете, мы летом вместе были на озере. Ли говорит, что Китай и Индия стоят на пороге великого возрождения, он так и сказал, и я хочу ехать в Азию архитектором.
— То есть своего рода христианским миссионером? Просвещать меньших братьев?
— Ах, нет! Ли говорит, что, когда Китай и Индия объединятся, не мы их, а они нас будут просвещать. Это самые древние и самые замечательные страны в мире, он так и сказал, и они решили выгнать вон всех чужаков, так что еще неизвестно, пустят ли меня туда. Что вы скажете, декан?
— Что я скажу? А вот что: я вам скажу, что мне не страшно, когда вы, вундеркинды Потерянного Поколения, неженки-мальчишки и вертушки-девчонки, изображаете из себя проституток и бутлеггеров.